*Надя*

Мама.

Хочется зажмуриться и отмотать всё назад. И не выходить из дома, чтобы не видеть её. Не хочу!

Сердце будто падает в пустоту. Всё внутри натягивается, как струна. Главное, чтобы не лопнуло. Я не хочу ругаться. Я не хочу снова мучиться угрызениями совести. Не хочу чувствовать себя виноватой. Снова. А так всегда бывает после общения с мамой.

Отпускаю руку Ромы и оборачиваюсь, внутренне приготовившись к обороне.

Мама, как всегда, в своей любимой шубе. Вся такая деловая, словно только что с совещания. У меня шубы никогда не было. Да и не в ней счастье, я так считаю. Я и не люблю такое — меха, роскошь, всю эту показную мишуру. Но муж ни разу даже не заикнулся о покупке подобной вещи для меня. А вот тёще потакает во всём. Знаю, это его ей подарок. Года два назад подарил, зимой, перед праздниками. И даже мне ничего не сказал, будто так и надо. Я была слегка удивлена, когда увидела её в этой шубе впервые, но промолчала. Привыкла уже.

— Нагулялась? — голос резкий, хлесткий, как пощёчина, впрочем, ничего удивительного. — А это кто? — пренебрежительно кивает в сторону Романа и детей, даже не удосужившись поздороваться.

— Здравствуй, мама, — игнорирую все её выпады, стараясь сохранять спокойствие. — Не поздновато ли для визитов?

— А сидела бы дома, я бы не ждала тебя в машине четыре часа, — фыркает она, поправляя воротник.

— Предупреждать надо, у меня своя жизнь, и ваши с Лёней мысли я читать не умею, — отвечаю её же тоном, хотя внутри всё дрожит.

— Погодите-погодите, а вы, собственно, кто? — вмешивается в разговор Рома, делая шаг вперёд.

Дети притихли, прислушиваясь к нашей перепалке, Женька смотрит настороженно, Мишка спрятался за её спину.

— Женя, топайте домой, Марк, — прошу их как можно мягче.

— А это кто такие? И вот этот экземпляр? — мама оценивающе, даже презрительно скользит взглядом по Роману и детям. — Марик, привет, дорогой, — говорит она сыну, но он, к моему удивлению, не реагирует, отворачивается.

— Пойдём, — говорит Жене, берёт за руку Мишку, и они быстро идут к подъезду.

— Так, что происходит? Почему Марк со мной не разговаривает? Ты видишь, как плохо влияешь на ребёнка! Совсем распустила!

— Дамочка, время позднее, приходите завтра, — Рома берёт меня под руку и мягко, но настойчиво тянет за собой, переставляя костыль.

— Что? Какая я тебе дамочка? Надя, это кто вообще? До такого ты опустилась? С инвалидом связалась?

Я закатываю глаза. Нет, по-хорошему разойтись не получится, мама не умеет по-хорошему.

— Это мой любимый мужчина, — выдаю я на эмоциях, чувствуя, как кровь приливает к лицу. И мама стоит с открытым ртом и хлопает глазами, потеряв дар речи. — Да. Именно так. И хватит устраивать концерт! Не стыдно перед людьми? Поздний вечер, а ты тут вопишь, как потерпевшая. Не стыдно тебе, мама?

— А это мне должно быть стыдно?! Ты ещё будешь меня учить!

— Надь, — подталкивает меня Рома к подъезду. — Иди к детям. Я поговорю с будущей тёщей, — хмыкает, подмигнув мне, словно мы заговорщики.

— А как же ты? Ты же… — не знаю, как реагировать, мечусь между желанием остаться и защитить его и необходимостью идти к детям. Да и как его тут одного оставить против неё?

— Не волнуйся, — целует меня в щеку и ждёт, когда я пойду. И я иду, как загипнотизированная, ноги сами несут к двери.

И как только подъездная дверь за моей спиной закрывается, я останавливаюсь, прекрасно понимая, что ничего не услышу, но мне надо знать, что он нормально дойдёт до дома. Что она ему не наговорит лишнего.

Поэтому чуть приоткрываю дверь и подглядываю в щёлку. Но мне их не видно из-за угла. Слышу лишь голоса, но уловить, что именно говорят, невозможно.

Чёрт-те что! Мама выдала, как всегда. Но я не ожидала, что она приедет. Неужели Лёня её надоумил? Или, может, привёз, чтобы лишний раз меня задеть? Я не знаю, на чём сюда добралась мама. Сама она не водит. И машина там стоит явно не отца, незнакомая. Такси? Или Лёня сам ее привез?

Слышу шаги и снова выглядываю.

— А подглядывать нехорошо, — идёт Рома, улыбаясь своей тёплой улыбкой, ковыляя к двери.

Я бросаюсь к нему навстречу.

— Ты чего тут? — заглядывает в лицо, пытаясь понять моё состояние.

— Потому что ты тут, — подхватываю его под руку и приобнимаю, помогая, чувствуя, как колотится сердце.

— Всё нормально, правда.

Заходим в лифт. Я смотрю на него, жду, может, что-то скажет. Но он молчит, только смотрит на меня с каким-то странным выражением.

— Ну что? Спрашивай, — усмехается, упираясь затылком в стену кабины.

— Поругались?

— Нет, — качает головой.

Лифт останавливается, и двери открываются.

Выходим.

Остаёмся на площадке, не спеша заходить в квартиру.

— А как? А… — не знаю, что и спросить, столько вопросов в голове.

— Завтра Маргарита Степановна приедет к нам на чай, — усмехается, глядя на моё растерянное лицо.

— Завтра?

— Ты хочешь сегодня? — поднимает руку, поглядывая на часы. — Увы, уже поздно. Да и не надо вам сегодня встречаться, на эмоциях вы обе.

Стою, улыбаюсь. Как дура. Как самая счастливая дура на свете.

— Или ты хотела разместить маман у себя? Всю ночь слушать, как промывают тебе мозги, и смотреть на её недовольное лицо? Я на такое не смог согласиться, извини. Отправил её в хорошую гостиницу, сказал, что ты позвонишь завтра, когда будешь готова. Так что, — пожимает плечами, будто ничего особенного не сделал.

— Спасибо, — благодарю его и обнимаю в порыве, прижимаясь изо всех сил.

Меня впервые защитили от собственной матери. Когда жили вместе ещё с братом, Лев меня прикрывал, когда мог. Муж — никогда. Только тыкал, как котёнка носом в то, какая я плохая дочь. А тут… чужой, по сути, человек просто взял и решил всё по-человечески.

— Ну, ты чего? — спрашивает он, когда я шмыгаю носом у него на плече, а его руки ложатся мне на спину, слегка поглаживая, успокаивая. — Жаль, тут нет тех ёлок сверху, поцеловать тебя хочу, — добивает меня своим шёпотом.

— Так поцелуй, — чуть отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза, в которых сейчас целая вселенная.

— А так можно было, да? — улыбается и обхватывает мои щёки ладонями, большими и тёплыми.

Я слышу, как падают его костыли с гулким стуком на бетонный пол. Но это сейчас не важно. Важно то, что я вижу в его глазах, и мне так хорошо, что я плыву… плыву в этом тёплом свете. А потом чувствую поцелуй — осторожный. И я проживаю его так, будто это мой первый в жизни самый желанный поцелуй. Тот, в кафе, не в счёт: там были свидетели, там было всё слишком быстро. А тут мы одни, и между нами будто искрит, воздух потрескивает.

Я слышу одно на двоих дыхание и, кажется, пульс один на двоих. Обнимаю его, позволяя себе тонуть в этих новых, сумасшедших эмоциях, в этой нежности и защите, которую так долго искала…

— Так-так, — звучит словно из параллельной вселенной детский голос, полный иронии.

— А ну брысь, не видишь, что ли, целуются, — Женькин шёпот, возня, и дверь снова закрывается, щёлкает замком.

Отрываемся друг от друга, упираясь лбами, и тихо посмеиваемся, пытаясь отдышаться. В груди тепло и щекотно. Такое правильное ощущение, очень мне нужное.

Утром я просыпаюсь позже обычного. И для меня это нонсенс. Потому что я привыкла вставать рано, и мой внутренний будильник срабатывает незадолго до настоящего. Но в этот раз я даже не услышала трели телефона.

— Мам, у тебя телефон разрывается, — бурчит рядом сын.

Еле разлепляю глаза, удивлённо глядя на взъерошенного сына.

— А сколько времени? — пытаюсь понять.

— Почти десять.

Я просыпаюсь мгновенно. Десять? Ого.

— А кто звонил, не смотрел? — беру телефон из рук сына.

— Бабушка.

— А, — тут же теряю интерес к гаджету и падаю обратно на подушки.

— Мам, — Марк садится на край дивана.

— М? — прикрываю глаза.

— Мам, а ты правда хочешь за Романа…

— Правда, — и это тоже правда.

— И вы поженитесь?

— Ещё не знаю, — пожимаю плечами.

— И ты возьмёшь его фамилию?

Открываю глаза и смотрю на сына.

— Даже если и да, то что в этом такого?

— Ну, — хмурится. — У нас будут разные фамилии.

— У нас и сейчас разные.

— А почему? — спрашивает он.

— А вот об этом ты спроси свою вторую бабушку, — отвечаю я и всё же решаю, что пора бы и с постели встать. — Есть хочешь?

— Да, перекусил бы чем-нибудь.

— Поставь пока чайник, — прошу его, и сын выходит из комнаты.

Через минут двадцать у меня готовы сырники. Марк наливает чай, чем меня очень радует.

Садимся завтракать.

Из комнаты снова доносится трель моего телефона. Наши с Марком взгляды встречаются.

— Сейчас принесу, — бормочет он и идёт за телефоном. — Опять бабушка.

— Видишь, как хочет с нами пообщаться, — усмехаюсь и всё же отвечаю. — Да, мам.

— И долго мне ждать от тебя звонка? — как всегда, звучит недовольно. — Твой этот заявил, что ты сама позвонишь. А я не могу сидеть и ждать. Мать тоже уважать нужно, — причитает она.

— Можешь приезжать, если так хочется, — отвечаю, вздохнув.

Ковыряю вилкой сырник и понимаю, что аппетит пропал. Отставляю тарелку.

— Приготовь хоть что-нибудь, я еще не ела. И назовите номер квартиры.

— Тебе Лёня же всё сказал, — усмехаюсь.

Мать бросает трубку.

— Чё? — смотрит на меня Марк.

— Едет.

Он закатывает глаза. Я удивляюсь: ведь до всего этого он неплохо относился к моей маме. Она его холила и лелеяла.

— А что у вас случилось? — складываю руки перед собой. — Почему ты вдруг к бабушке так стал относиться?

— Как так? — делает вид, что не понимает.

— Да ладно, Марк, я же вижу.

— Да ну их с папой, — фыркает он. — Я должен вести себя достойно отца. Принять его любимую женщину и во всём её слушаться. Ага, щас, разбежался! — злится.

— М-да, — понимающе киваю.

На удивление мать приезжает довольно быстро. Я даже не успела помыть посуду после готовки, как в дверь раздаётся звонок.

— Марк, открой, — прошу его.

— Ну уж нет, — кричит из спальни.

Ну нет, так нет. Иду в коридор. Открываю дверь.

— Даже не торопишься, — ворчит она, входя в квартиру.

Оглядывает коридор.

— Фу, какая безвкусица. Тут ремонт нужен. Как тут должен жить мой внук? — возмущается.

А я пропускаю её слова мимо ушей и иду обратно на кухню.

— Что, даже тапочек не подашь? — кричит из коридора.

— Они у тебя на виду, возьми, — стараюсь отвечать спокойно.

Я не собачка, чтобы тапки подносить. Хватит с меня.

Она входит на кухню. Стоит в дверях.

— Чего не садишься? — оборачиваюсь. — Брезгуешь?

— Ну и развалюха, — морщит нос и осторожно садится на край стула.

— А мне нравится.

— Тебе всё убогое нравится, — звучит с подтекстом.

От злости сжимаю губку. Надо домыть посуду и выслушать её наконец. Что и делаю, спиной чувствуя её взгляд.

— Ты долго будешь меня игнорировать? Что, посуду не могла раньше помыть?

Бросаю губку в раковину и резко разворачиваюсь.

— Мам, ты приехала ругаться? Унижать меня? Обвинять? Если так, то прошу на выход. Не смею задерживать. Потому что в таком тоне разговора у нас не получится!

— Ты как с матерью разговариваешь? — повышает голос.

Я стою, смотрю на неё и совсем ничего не понимаю. Делаю пару шагов к ней, глядя в глаза.

— Мам, скажи, мы с Лёвой у тебя приёмные? — спрашиваю о поразившей меня мысли.

— Что? — поднимается со стула.

— Ответь мне.

— Да с чего ты это взяла? — зло смотрит на меня.

— Ну не может настоящая мать так не любить своих детей! — выдаю я.

— Я люблю вас!

— Да? Тогда почему ты меня не поддерживаешь? Почему ты выбираешь сторону моего бывшего мужа? Почему тебе плевать на моё достоинство и ты втаптываешь меня в грязь? Почему?

Она молчит, хлопает глазами, и рот то откроет, то закроет, будто не знает, что ответить.

Оседает на стул.

— Ты не понимаешь, как жить в нищете, — наконец заговаривает, но голос звучит тише.

— В какой нищете, мам? О чём ты?

— Ты помнишь только то время, когда отец наконец стал зарабатывать нормальные деньги. А до этого? Ещё когда Лев был маленьким. У нас порой не было денег на хлеб. Ты думаешь, я тебе такой жизни желала? Нет. С Леонидом у тебя всего в достатке. А ты этого не ценишь.

— С Леонидом всё в достатке у тебя, мам, — усмехаюсь. — А по мне так лучше чай с галетами, чем с икрой и унижениями. Я не тряпка, об которую ноги можно вытирать. А я ведь тебя слушалась. Я всем пыталась угодить. Ты вбила мне в голову, что я никчёмная и неблагодарная и должна молиться на мужа, так как тот сжалился и взял меня в жёны, — вспоминаю прошлое. — Такого больше не будет.

— Ты с этим? С калекой? Нищетой за версту от него тянет, — морщит нос.

— А ты заткни нос, — хмыкаю. — И не калека он, постыдись своих слов, мам. Человек сломал ногу. А даже если и так, то что, не человек, что ли? И не буду я с тобой обсуждать его. Он чудесный человек. И относится ко мне лучше, чем муж за всё время нашего совместного проживания. И даже лучше, чем родная мать. Как-то так, — выдыхаю.

Ощущение внутри полного опустошения. Не поймёт она меня. Никогда.

— Он ещё и с прицепом, — фыркает недовольно.

— Дети — это не прицеп, мама, — перевожу взгляд со стены на неё. — Хотя… для тебя, наверное, мы с братом и были прицепом. Поэтому и отношение к нам такое, да?

— Не придирайся к словам, — отмахивается. — Значит, не вернёшься?

— Нет.

— За этого хромого выйдешь?

— Даже если и выйду, — смотрю на неё.

Как же деньги портят людей!

— Не звони мне, если он тебя бросит, — поднимается со стула.

— Иди, мама, иди, — устало отвечаю ей.

— Неблагодарная, — уходит в коридор и что-то ещё говорит. А я даже слушать её не хочу. И провожать не хочу. — Отцу всё скажу. Пусть полюбуется, во что превратилась его дочь, — доносится до слуха.

А папе… папе всё равно, собственно. Главное, чтобы его не трогали.

Когда за ней закрывается дверь, я выдыхаю. С облегчением.

Надеюсь, это её последний визит к нам. Не думаю, что она скоро появится вновь.

— Ушла? — выглядывает из комнаты Марк.

— Угу.

— Расстроилась? — садится напротив и смотрит на свои руки.

— Да нет, — пожимаю плечами. — Уже привыкла.

— Не хочу, чтобы у нас с тобой были такие отношения, — задумчиво выдаёт он.

— Не будут, Марк, не будут.