Влас.

— Где моя дочь, Добрынин? — Лукин трясётся, то ли от страха, то ли от ярости. Его пальцы вцепились в лацканы моего пиджака так, что вот-вот оторвут. — Она пропала из больницы, и что-то мне подсказывает, что и это тоже твоих рук дело.

Я хватаю его за запястья, резко, но без грубости, разжимаю пальцы и отстраняю от себя. Смотрю прямо в глаза — холодно, твёрдо, без тени вины.

— Убери лапы, Лукин, — говорю тихо, но так, чтобы он услышал каждую букву. — И сядь. Сейчас же.

Он колеблется, тяжело дышит, но всё же отступает на шаг и опускается в кресло. Его лицо бледное, под глазами — тёмные круги. Видно, что не спал несколько ночей.

— Говори, — хрипло бросает он. — Где Аделина?

— Она в безопасности, — отвечаю, медленно расправляя лацканы пиджака. — Там, где её никто не найдёт.

— "В безопасности"?! — он резко вскакивает, но я поднимаю руку, останавливая его.

— Подпиши договор, и я, может быть, верну её тебе. — Говорю холодно. — Я тебе сказал, или ты подписываешь сейчас, или после похорон Аделины. Повезло — она жива. Поэтому план другой.

— Ты действительно не понимаешь? — Выплёвывает. — Если бы она умерла, я бы точно ничего не подписал.

— Как хорошо, что она жива. — Фыркаю.

— Мне нужно видеть её. Если ты меня обманываешь, и она мертва, я ничего не подпишу. Ты убьёшь меня, но один хер ничего не получишь. — Вскидывает пухлое лицо.

— Смотри. — Протягиваю планшет.

На экране загорается свет, картинка показывает комнату Аделины. Она ходит по комнате, рассматривая всё подряд. Хватает со шкафов книги, трогает статуэтки, разглядывает свой гардероб.

— Этого мало. Это просто картинка. — Вижу, как его глаза краснеют от злости.

— Если ты не подпишешь договор, картинка уже не будет такой радужной. — Нажимаю. — У тебя два дня на раздумье. Если через два дня ты не ответишь мне, я дам себе разрешение с ней позабавиться. А она у тебя хорошенькая, даже не представляешь, как мне хочется сделать с ней что-нибудь весёлое...

Лукин бледнеет. Его руки, лежащие на подлокотниках кресла, начинают дрожать — но не от страха, а от ярости. Он вскакивает, бьёт кулаком по столу так, что подпрыгивает пепельница.

— Ты… — голос срывается. — Ты не посмеешь.

— О, ещё как посмею, — улыбаюсь холодно. — Так же, как посмел устроить аварию. Мне терять нечего. А вот тебе есть что.

Он отступает на шаг, смотрит на экран — Аделина как раз берёт в руки фотографию в рамке, вглядывается в неё, хмурится, будто пытается что-то вспомнить. Лукин сжимает кулаки.

— Ты чудовище, — шепчет он.

— Практик, — поправляю. — Я не играю в благородство. Я добиваюсь результата. И сейчас результат — это подписанный тобой договор и контроль над проектом МОЕГО ОТЦА.

Лукин снова смотрит на экран. Аделина ставит фотографию на место, подходит к окну, отдёргивает штору. Солнечный свет падает на её лицо. Она щурится, улыбается — едва заметно, но искренне.

— Видишь? — указываю на экран. — Она жива. Она здорова. И останется такой, если ты сделаешь, что нужно.

Он медленно садится, проводит рукой по лицу.

— Ты сломаешь её, — говорит глухо. — Даже если она выживет физически, ты сломаешь её душу.

— Она уже сломана, — отвечаю жёстко. Не знаю, в курсе ли он о её болезни, но я введу. — Амнезия. Травма. Но я могу дать ей шанс. Если ты подпишешь.

— Шанс на что? — он поднимает глаза.

— На жизнь, — отрезаю. — Без пуль в спину. Без слежки. Без страха. Это больше, чем у большинства.

Лукин молчит. Смотрит на экран, на дочь, которая теперь села на кровать, обхватила колени руками, задумалась.

— Мне нужно время. Я не верю тебе. — Цедит. — И этот проет... Он мне как сын. Я его вырастил.

— Значит, решай, кого ты любишь больше. Сына или дочь. — Пожимаю плечами, выдерживая его взгляд.

Лукин резко вдыхает, будто я ударил его в живот. Его лицо искажается — в глазах боль, ярость и отчаяние. Он встаёт, шагает к окну, сжимает кулаки, потом резко разворачивается ко мне.

— Ты не имеешь права так говорить, — хрипло произносит. — Не имеешь права ставить меня перед таким выбором.

— Жизнь вообще несправедлива, — отвечаю холодно. — А в нашем мире выбор приходится делать постоянно. И сейчас твой выбор — между безопасностью дочери и проектом, ради которого ты убил невинного человека.

— Твой отец не был невинным человеком! — Рявкает.

— А это уже не тебе решать. — Обрываю сразу же.

— И я его не убивал. Это был несчастный случай... — Повторяет тупую отмазку уже в миллионный раз.

— Прекрати, Лукин. Даже в сумасшедшем доме тринадцать пулевых нельзя назвать несчастным случаем.

— Ты ничего не знаешь, — шепчет Тихомир. — Ничего не понимаешь…

— Я знаю достаточно, — отвечаю холодно. — Мой отец не был святым, но он был честным человеком. Был равным тебе. На первый взгляд.

— Он знал, на что идёт! — вскидывается Лукин. — Он сам выбрал эту игру!

— Игру, в которую ты его втянул, — перебиваю.

Он молчит. Смотрит в пол, дышит тяжело. Впервые за много лет я вижу его не как могущественного бизнесмена, а как старика, который устал бежать от прошлого.

— Я подумаю. — Вздыхает. — Подумаю.

Он уходит, не прощаясь. Я остаюсь один в кабинете — тишина давит, будто стены сдвигаются. Подхожу к окну, смотрю, как его машина выруливает с подъездной аллеи. Дождь начал накрапывать, капли стекают по стеклу — как мысли в голове: одна за другой, без остановки.

В действительности не могу понять, как можно выбирать между проектом и собственной дочерью. Если бы у меня была дочь, я бы жизнь свою за неё отдал, жизнь всех людей, да что там, всего мира, не то, что какой-то страдальческий бизнес.

Подхожу к бару, наливаю виски — на два пальца. Пью, не смакуя, залпом. Алкоголь обжигает горло, но не заглушает вопросов.

Бросаю взгляд на планшет, вижу, как Аделина скрывается в ванной, и я не сдерживаюсь, перелистывая на другую комнату. Я поставил камеры везде. Я хочу наблюдать за ней. Видеть, какая она наедине с собой.

Экран показывает просторную ванную комнату: мраморные стены, большое зеркало над раковиной, душевая кабина со стеклянными стенками.

Аделина стоит у зеркала, медленно расстёгивает пуговицы блузки. Движения размеренные, почти ритуальные. Она будто изучает себя — каждую линию, каждый изгиб. Блузка скользит с плеч, падает на пол.

Она поворачивается боком, проводит рукой по спине, будто проверяя, нет ли там каких-то отметин, воспоминаний, спрятанных под кожей. Затем снимает юбку — та тоже падает к ногам. Стоит в одном белье: простом, без изысков, но подчёркивающем фигуру.

Подходит к душевой кабине, включает воду. Регулирует температуру, пробует струю рукой — сначала горячую, потом добавляет холодную. Пар начинает подниматься, застилать зеркало.

Стягивает бельё, показывая мне всю себя. И от этого вида в уголке рта скапливается слюна. Пышные бёдра, стоячая грудь с розовыми сосками, фарфоровая кожа.

Шаг в кабину — и струи воды обрушиваются на неё. Она запрокидывает голову, закрывает глаза. Волосы прилипают к плечам, капли стекают по шее, груди, спине.

— Моя мышка... — Произношу хрипло, глядя на экран. — Когда-нибудь ты сама залезешь ко мне в пасть.