Влас.

Нравится наблюдать за её растерянностью. За её паникой. За страхом. Я наслаждаюсь этим. Питаюсь.

Он скользит по её лицу, этот страх, — как тень от облака по траве: то сгущается, то рассеивается, но не уходит совсем. Аделина пытается держать себя в руках, сжимает пальцы, отводит взгляд, будто ищет опору в этих стенах, в мебели, в картинах. Но ничего не помогает. Она потеряна. И в этой потере — моя власть.

Я делаю шаг назад, даю ей пространство. Пусть дышит. Пусть пытается собрать себя по кусочкам. Её вопросы — острые, колючие — пока ещё не опасны. Она ещё не видит всей картины. Не понимает, что каждое её воспоминание — как ключ, который может открыть не только дверь к прошлому, но и к тому, что я так тщательно прячу.

— Я хочу есть. — Говорит тихо, оглядывая меня из под опущенных ресниц.

В её голосе — не каприз, а какая-то детская растерянность. Будто она и сама не ожидала, что скажет это. И теперь ждёт моей реакции, затаив дыхание.

— Дойдёшь до кухни, или сказать, чтобы тебе принесли? — Спрашиваю, получая огромное удовольствие от её лица. На нём целая гамма чувств. От растерянности до крохотного веселья.

— Дойду. — Булькает.

— Отлично, — киваю, стараясь не выдать внутреннего торжества. — Я провожу.

Она вскидывает голову, в глазах — настороженность.

— Хорошо. Идём.

Мы выходим в коридор. Аделина идёт чуть впереди, я — на два шага позади. Она оглядывается по сторонам, задерживает взгляд на картинах, на вазах с цветами, на дверных ручках. Каждый её взгляд, каждый поворот головы — попытка зацепиться за что-то знакомое.

— Красиво у нас… — бормочет, скорее себе, чем мне. — Или это не «у нас», а просто «здесь»? Я не помню.

— У нас, — мягко поправляю я. — Это наш дом. Ты сама выбирала эти картины. Говорила, что абстрактное искусство помогает тебе думать.

Она хмурится, проводит рукой по стене.

— Правда? Не чувствую никакой связи. Всё чужое.

Мы сворачиваем за угол. Перед нами длинная галерея с панорамными окнами. За ними — сад, подстриженные кусты, дорожка, ведущая к беседке.

На кухне я командую повару приготовить для моей новой гостьи что-нибудь особенное. А сам предлагаю Аделине устроиться за кухонным столом.

Она медленно подходит, садится, опирается локтями о стол, подпирает подбородок руками. Взгляд снова устремлён в сторону беседки.

Тем временем Антонио ставит перед ней тарелку с омлетом, украшенным микрозеленью, рядом — тосты, фрукты, стакан фреша. Аромат кофе заполняет пространство.

— Выглядит потрясающе, — шепчет, но не спешит брать вилку. — Но я не уверена, что смогу это съесть.

— Почему? — спрашиваю мягко.

— Потому что всё это… слишком идеально. Слишком продуманно. Как декорация. И я… я не знаю, вписываюсь ли в неё.

В её голосе — не каприз, а настоящая боль. Боль человека, потерявшего себя.

— Прекрати. — Жёстким тоном. — Переигрываешь, мышка. — Терпение моментально заканчивается. — Это всего лишь амнезия. Дом твой. Я твой. Что тебе ещё надо?

— Я. Мне нужна сама я. — Хмурит нос и берёт тост с тарелки. Откусывает. — Вкусно. Но... Я не уверена, люблю ли я это...

— Любишь. — Говорю уверенно. — Поверь мне.

— Я не могу верить незнакомому человеку. — Вздергивает подбородок.

— Я твой муж! — Уже рычу. Не думал, что девчонка сможет вывести меня из себя всего за один день полного сознания.

— Но я тебя не знаю. — Отвечает спокойно. — Всё, что было между нами, стёрлось. Я не люблю тебя. Не хочу быть с тобой. Не хочу находиться в этом доме. Я чувствую себя чужой.

— Иди в комнату, Аделина. — Встаю. — Сейчас же.

— Почему ты указываешь мне? — Брови съезжаются на переносице. — Если это мой дом, то я могу находиться там, где захочу. Разве нет? — Левая бровь выгибается в усмешке.

— У нас... Весьма другой уровень отношений. — Выдыхаю. — Жаль, что ты ничего не помнишь.

— Что значит другой? Я что, твоя половая тряпка?! — Вскрикивает, удивляя не только меня, но и Антонио.

— Что-то вроде того. — Пожимаю плечами. — Что-то вроде того...

— Тогда я тебя разочарую! — Фыркает, взмахивая волосами. — Если прошлая я целовала тебя в жопу, то нынешняя я может подставить тебе свою! — Глаза сверкают той самой искрой, что раньше горела в глазах её отца. — Если тебе что-то не нравится — можешь уходить! Или я... Я могу уйти.

— И куда ты пойдёшь? — Этот разговор начинает меня откровенно веселить. — Ты не помнишь, но я тебе скажу — ты сирота. У тебя нет ни дома, ни семьи. Никого, кроме меня. Я единственный родной человек в твоей жизни, Аделина.

— Был. — Поправляет уверенно. — Ты был единственным родным человеком. Теперь у меня нет никого. И знаешь... Я как-нибудь привыкну к этой мысли.

— Мышка... — Цежу сквозь зубы и одним рывком впечатываю её в себя. Вдыхаю запах её тела, какого-то хуя сводящий меня с ума. Чёрная смородина и мята. Летний холодный чай. — Не играй со мной. Я ведь могу и не быть хорошим мужем.

— Судя по тому, что я сегодня услышала — ты им никогда и не был. — Её не пугает моя близость. Она не дрожит от страха и не трепещет. И это, чёрт возьми, мне нравится.

— Прикуси язык, Аделина. — Жестко хватаю её за подбородок и заставляю заглянуть к себе в глаза. Воинственный взгляд, сшибающий напрочь все появившиеся чувства, кроме возбуждения.

Игра с ней будет тяжёлой. Утомительной. Сладкой. И мне она уже нравится. Ещё не финиш, но уже и не старт.

Она не отводит взгляда. Ни на секунду. В её глазах — ни тени страха, только вызов, чистый и неприкрытый. И это будит во мне что-то древнее, первобытное: смесь восхищения и ярости.

— Или что? — спрашивает тихо, но голос звенит, как натянутая струна. — Что ты сделаешь, Влас?

— Я тебя выпорю. — Улыбаюсь, чувствуя как всё моё нутро ликует от одной этой мысли. Мышка пришлась по вкусу коту. А это бывает очень редко.

— Ты... Что? — Её щёки краснеют, и зрачки впервые за это время смещаются на пол.

— Выпорю. — Повторяю, смакуя на языке удовольствие. — Ремнём. По твоей сладкой попке.

По помещению звенит пощёчина. Звук резкий, хлесткий — будто трещина в стекле, нарушающая хрупкое равновесие между нами.

Аделина отдёргивает руку, тяжело дышит. В глазах — не раскаяние, а чистая, незамутнённая ярость. Щека горит алым следом от удара, но она не опускает взгляда.

— Иди в свою комнату, Аделина. Иначе я сдержу слово. — После долгой паузы, повторяю. — Тебе нужно остыть. Травма сказалась на тебе больше, чем я того хотел.

— И слава Богу! — Фыркает и, развернувшись, уносится прочь из кухни.

Я поднимаюсь в свою комнату, раздеваясь по пути в ванную. Брюки, рубашка, трусы. Ступаю под холодные струи, но это не помогает. Всё тело горит от первобытного желания обладать. Такого не было давно. Очень давно. С тех самых пор, как она умерла.

Рука сама собой опускается к паху. Кисть сжимает окаменелый член, движется по направлению головки вверх, затем вниз, к изнывающим яйцам. Перед глазами — её лицо: ярость, вызов, блеск глаз, когда она ударила меня. Этот момент будто выжжен в сознании. И он уносит меня в самое пекло.