Он не помнил, как добрался до своей комнаты. Ярость закипала, требовала выхода. Он метался по тесной башне, как зверь в клетке.

«Игрушка! Эксперимент! Пешка!»

Он бросился к немой каменной стене, обрушил на нее кулак раз, другой, третий. Костяшки взорвались болью, но он продолжал бить, пока стена не покрылась кровью. Боль тонула в волне ярости.

— Ложь! — заорал он, и гулкий звук отдался эхом от сводов. — Все ложь!

Каждое воспоминание последних месяцев теперь отравлено. Ее смех, ее споры, ее взгляд у камина, даже ее дрожь в его руках — все это сплелось в один большой, жестокий спектакль. Он чувствовал себя униженным, обманутым и невероятно глупым.

— Я был таким наивным! Я, сука, поверил в искренность!

Он отшатнулся от стены, задыхаясь, схватился за волосы, рванул их.

«Она просто сидела и смотрела! Смотрела, как я ползаю на четвереньках! Как драил стойла, как пытался выжить, как с гордостью нес ей соленую воду! Она знала, что может вернуть меня домой, но ей было интереснее, что я сделаю в клетке!»

Его тошнило от осознания. Он сполз на пол, закрыл лицо окровавленными руками, и начал биться в дрожи. Вот она, настоящая правда.

Ярость сменилась ноющей болью. Это карма. Эта мысль вонзилась в его мозг. Он вспоминал своих жертв. И впервые увидел их боль, как свою собственную. Он вспомнил Алису. В то утро в пентхаусе, он видел в ее глазах не просто покорность, а подавленную, беспомощную любовь, которую он принял как должное. Сейчас его собственная грудная клетка сжималась от того унижения, которое он ей оставил.

Он вспомнил Катю. Ее глаза, наполненные наивным доверием, когда она поверила в его сказку о «потерянном гении». Он чувствовал себя тогда богом. Теперь он чувствовал себя идиотом, который этот дар превратил в грязь.

Он зарыдал. Сухой, рвущий горло всхлип выдавил из глаз горячие слезы, смешавшиеся с кровью на его лице. Это были слезы не из-за Кайены, а из-за них — за их боль, которую он только что почувствовал на собственной шкуре.

— Алиса, прости меня! — прохрипел он, его тело тряслось от агонии. — Катя, Кира! Простите! Я был таким наивным! Я понял. Я понял, каково это — поверить в сказку, а потом обнаружить, что ты просто галочка в списке!

Он лежал на холодном полу, дрожа от морального урона. Все его оружие — остроумие, наглость, красота, даже его любовь — оказалось бесполезным. Она победила его, не убив. Она сломала его, заставив почувствовать. В душе царила выжженная пустота.

Он жаждал вернуться в свой старый, предсказуемый мир. Туда, где быть циничным означало быть умным. Но даже эта жажда сменилась бессилием. Он знал, что должен уйти, чтобы восстановить свое эго. Он должен доказать ей, что он не игрушка.

Он нашел в себе силы, чтобы выйти из комнаты. Он направился туда, где знал, что она ждет его — в соколиную башню.