Когда уже рассвело, Ловец забылся тяжелым сном, растянувшись на жесткой лавке. Ему приснился Бахмут. Не тот, что показывали в новостях. А тот, что остался в подкорке — вонь мясной гари, перемешанная со сладковатым запахом разложившейся плоти. Он снова сидел в их располаге в подвале разбитой хрущевки, сжимая гитару. Не оружие. Обыкновенную гитару, найденную в развалинах брошенной. Пальцы щипали струны, извлекая мелодию. Подростком он баловался игрой на этом инструменте. Теперь играл для своих. Для Васи-«Шухера», для Паши-«Шамана», для их командира Сереги-«Охотника» и для фельдшера Сани. Они улыбались, грязные, злые, уставшие. Они верили в него, в снайпера их штурмовой группы. Как сейчас десантники верили в майора Епифанова.
А потом прилетела вражеская ракета «Хаймарс». Перекрытия подъезда сложились внутрь, как карточный домик. Гитара хрустнула, пробитая осколками. Ловец пополз в темноте, задыхаясь в пыли, поднятой взрывом. Он полз, царапая ногтями бетонную крошку, и нащупал лицо Шухера. Теплое, липкое. Раздавленное упавшим куском бетона.
— Ты обещал выжить, — сказал Шухер во сне голосом Ковалева. — Ты обещал, Ловец!
Ловец проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Рука сама метнулась к кобуре с «ТТ», но рядом был всего лишь Ковалев. В свете коптилки лицо разведчика казалось вырезанным из старой бересты.
— Товарищ майор, — шепотом сказал Ковалев. — Разведка вернулась. Плохие новости. Немцы нас ждут.
Ловец сел, потер лицо. Левая щека, задетая осколком, саднила. В землянке рядом с деревней Вертерхово, которую выделил им Жабо от щедрот, пахло сырой землей, махоркой и потом. Рядом, свернувшись калачиком, дремал пес-попаданец, но уши его торчали, как радары.
— Докладывай, — приказал Ловец Ковалеву.
— У Милятино не протолкнуться. Немцы перебросили туда пару полков. Не эсэсовцы, отборные пехотинцы. И главное, товарищ майор, — Ковалев развернул карту, подсвечивая фонариком, — они словно бы знают наш маршрут. Старые просеки заминированы. На высотах — пулеметные гнезда с перекрестным огнем. Мы нашли свежие окопы. Сориентированы именно с юга на север.
— Сориентированы, чтобы нас встретить? — Ловец почувствовал, как по спине побежал холод, не имеющий отношения к мартовскому утру.
Ковалев подтвердил:
— Так точно. У них там, в штабе, кто-то умный сидит. Он проанализировал наши вылазки. Немец понял, что мы всегда обходим через леса и бьем в тыл. И теперь они принимают меры. У них там на направлении в сторону Варшавского шоссе вдоль всего Милятинского водохранилища и речки Вороня к западу от него не просто засады, а эшелонированная оборона.
Ловец задумался. В голове защелкало, как в счетной машинке. «Просчитали, суки! Все-таки просчитали! Раньше я играл партитуру один, как хотел. Теперь и у немцев нарисовался свой дирижер».
Пес поднял морду, зевнул, показав клыки. Посмотрел в глаза. И Ловец невольно скинул ему свое возмущение действиями противника. А потом сразу уловил и знакомую ответную волну — не слова, но мысли и образы.
«У немцев аналитики из старых вояк, — пришла мысль. — Такие многое могут понять из наших действий. Они просто вычисляют, сопоставляя факты. И они понимают, чего мы хотим добиться и куда нацеливаемся. Потому и ставят засады на всех возможных направлениях».
Ловец кивнул псу, словно тот сказал это вслух.
— Ковалев, сейчас отдохни пару часов, а потом — снова в разведку. Я с вами пойду. Поменяем план. Пойдем не к Милятино, а в другую сторону. Выйдем к верховью речки Баскаковка. Попробуем оттуда разведать подходы к Зайцевой горе со стороны хутора Калуговский и озера Бездон. Сделаем крюк восточнее.
Ковалев сказал:
— Там же незамерзающая трясина, товарищ майор. Даже на лыжах не пройти.
— Значит, будем ползти, но пролезем, — Ловец был непреклонен. — Главное, что немцы нас там пока не ждут.
Клавдия не спала вторые сутки. Тени под глазами стали черными, как пороховая гарь. В импровизированной процедурной, отгороженной наскоро шторой из простыни, она накладывала швы на рану очередного бойца, находившегося без сознания из-за кровопотери, когда вошла Полина.
Она встала рядом. Стояла и молчала, скрестив руки на груди и глядя на Клавдию.
— Хорошо шьешь, — сказала Полина. — Как на фабрике.
Клава ответила сдержанно:
— Училась в Смоленске. Окончила курсы медсестер.
— Я тоже училась. В Москве. В мединституте. Да не закончила учебу. Пошла добровольцем в санинструкторы после второго курса. Меня война всему научила. — Полина помолчала. — Ты его любишь?
Клавдия на миг замерла. Потом продолжила шить, медленно и аккуратно, не желая отвечать. А Полина продолжала:
— Ты знаешь, Клава, о ком я говорю. О Ловце. О Коле. Я его знала до тебя. Мы познакомились под пулями на фронте возле деревни Иваники. А когда он меня из немецкого плена достал, я думала, что он — ангел. А он просто командир. Храбрый, отважный, но который иногда смотрит сквозь людей. И только на тебя он глядит иначе. А ты, небось, планы на него строишь?
Клавдия подняла глаза. В них не было ненависти, были лишь усталость и решимость, когда она проговорила:
— Я не собираюсь с тобой соревноваться, Полина. У нас война. Его могут в любой момент убить. Меня — тоже. И тебя. Какие планы? Просто надо держаться друг за друга, а не выяснять вопросы, которые сейчас не имеют смысла.
Полина кивнула.
— Да, так легче выжить. И, знаешь, я поняла, что выбирать из нас двоих будет все равно он, — Полина вдруг улыбнулась, криво, одними уголками губ. — Я пробовала разлюбить. Не получается.
Она подошла ближе и сказала:
— Иди отдыхай, Клава. Я подменю. И поешь там еды трофейной в комнате у девочек. А то свалишься. И мне будет некого ревновать, — Полина снова криво улыбнулась. — Война войной, а женщина всегда женщиной остается.
Снег продолжал идти. Облака затянули все небо и нависали низко. Март 1942 года выдался совсем не весенним. Долгая военная зима никак не желала отступать из-под Вязьмы. Это и спасало пока от авианалетов. Но немецкая атака началась в этот день не с бомбежки.
Бронепоезд «Panzertriebwagen Nr. 72», который немцы называли «Толстый Фридрих» за его медлительность, издали напоминал сцепку из огромных утюгов. Он вальяжно выполз со стороны станции Милятинский завод, когда мартовский день подходил к полудню. Первым его увидел старший сержант Валерий Козырев, дежуривший у разъезда Завальный на трофейной зенитке «8,8 cm FlaK 18/36/37», больше известной, как «ахт-ахт».
Настроение у сержанта-артиллериста было хорошим, даже благодушным. Он отдохнул и подкрепился трофейным немецким пайком. И с утра Козыреву, попавшему в окружение еще с октября, казалось, что после такой славной победы, как та, что случилась сегодняшней ночью, немцы оправятся не скоро. Да и погода была нелетной. А значит, за его дежурство возле зенитного орудия не должно произойти ничего плохого. Но только он свернул цигарку, как замер, обнаружив перемену в пейзаже.
Из молочной снежной дымки выдвигалась из леса серая туша. Две бронеплощадки с башнями от танков «Pz.IV», на каждой — по 75-мм короткоствольной пушке и по пулемету. Между ними — паровоз, обшитый бронелистами, с зарешеченными окнами кабины. Сзади — открытая платформа, где стоял наспех закрепленный тросами «Pz.III», а за ним — вторая бронеплощадка с зенитной пушкой и прожектором. Впереди бронепоезд толкал платформу с запасными рельсами на случай подрывов путей и их ремонтов.
— Господи… — прошептал Козырев. — Бронепоезд немецкий ползет…
Он бросил цигарку, крутанул наводку зенитки, закричал, не дожидаясь команды от вышестоящих командиров:
— Огонь! Быстрее, вашу мать!
Первый снаряд ударил под острым углом в бронированный бок паровоза. Толстая сталь накладной брони выдержала — только искры посыпались и черная полоса осталась, когда произошел рикошет. В ответ, заметив замаскированную позицию зенитного орудия на краю леса в том месте, где начинались запасные пути разъезда, ударили обе башни.
«Бум! Бум!» Фонтаны мерзлой земли взметнулись в тридцати метрах от зенитки. Осколки застучали по щиту, заставив Козырева пригнуться.
— Целься по паровозу! Бей в стыки между бронелистами! — заорал подбежавший лейтенант Горчаков, командовавший обороной, пока вышестоящие командиры отсыпались после ночного боя.
Горчаков подозвал радиста, тут же доложил в штаб, развернутый в Вертерхово. Он понимал: сейчас решится все. Если бронепоезд прорвется, то разнесет всю оборону, перебьет бойцов в траншеях возле железной дороги, а потом двинется дальше на штурм Баскаковки. Тут как раз и в той стороне началась стрельба. Из Баскаковки по радио сообщили, что немецкая пехота пошла в атаку с запада, пытаясь прорваться к высоте 209 со стороны деревни Ключики, пока бронепоезд сковывал силы у разъезда.
— Семенчук! — крикнул Горчаков, перебегая ко второй трофейной пушке. — Бронебойными!
— Нет бронебойных, тащ лейтенант! Остались только осколочно-фугасные! Сплошные «чемоданы»!
— Тогда подкалиберными! Что есть?
Семенчук заглянул в ящик, выругался, достал снаряд с красной полосой:
— Кумулятивные. Три штуки. Остальное — осколочные.
Лейтенант скомандовал:
— Три, так три. Заряжай по одному!
Немцы на бронепоезде действовали профессионально, без суеты. Офицер-артиллерист, который командовал башнями, не палил вслепую — он поджидал, когда зенитка Козырева выдаст себя дымом выстрела, и накрывал позицию залпом.
Первое попадание пришлось в расчет зенитки на третьем залпе. 75-мм снаряд разорвался прямо под щитом. Козырева и двоих заряжающих разметало в клочья, орудие опрокинуло, ствол согнуло, словно пластилиновый.
— Козырев! — заорал Семенчук от второго орудия, которое было замаскировано в полусотне метров от первого.
Козырев не ответил. Вообще никак и никто не подал голоса.
И тогда Семенчук доложил:
— Товарищ лейтенант, их больше нет! Первое орудие потеряно.
Горчаков стиснул зубы. Его заградительная артиллерия таяла на глазах. Из шести трофейных пушек, выставленных возле разъезда для отражения возможной атаки с южного направления, одну сразу потеряли вместе с расчетом. Правда, оставалась еще одна такая же зенитка и четыре полевых пушки по 75-мм. Но немцы только наращивали обстрел. И каждую минуту кто-то из защитников разъезда умирал.
— Огонь по паровозу! — кричал лейтенант. — Надо продержаться до подхода помощи!
Кумулятивный снаряд ударил в бронированный борт паровоза. Дым, искры, звон металла. Паровоз дернулся, чихнул паром, но двинулся дальше. Только скорость чуть сбавил.
— Есть! — обрадовался Семенчук. — Зацепили!
— Рано радуешься, — проговорил Горчаков, глядя в бинокль. — У них еще танк на платформе.
Танк «Pz.III» ожил почти сразу. Башня развернулась, 50-мм пушка быстро наводилась на цель. Выстрел — и вторая пушка батареи, — на этот раз полевая «7,5 cm le.IG.18», — взлетела на воздух вместе с расчетом. Ее командир выстрелил преждевременно. И потому орудие оказалось мишенью. Оставшиеся замаскированными еще три подобные пушки пока молчали. Они представляли собой орудийную засаду, устроенную хитрым Горчаковым.
Бронепоезд двигался медленно, осторожно — немцы знали, что пути могут быть заминированы. Но саперы Горчакова очень умело заложили взрывчатку в нескольких незаметных местах — на срезе стрелки, под стыками рельсов.
— Пускай еще немного подползет, — сказал Горчаков, наблюдая из укрытия. — А как ближе подъедет — рванем!
Бронепоезд, стреляя на ходу, втягивался в зону поражения.
— Огонь из засады! — скомандовал Горчаков.
Замаскированные пушки ударили одновременно. Два снаряда попали в локомотив, третий — в броневагон.
В этот же момент Горчаков рванул мины на переднем стыке. Взрывы разметали пути, сбили несколько колесных пар. Бронепоезд дернулся, накренился, передняя платформа слетела с насыпи, но весь состав не перевернулся, продолжая стрелять. Из вагонов выскакивала пехота, целая рота, сотня солдат, не меньше. Паровоз, окутанный паром из пробитых трубок, все-таки сумел дать задний ход. «Толстый Фридрих» попятился, поливая все вокруг огнем из всех уцелевших стволов.
Но лейтенант не дал ему уйти. Он все продумал на подобный случай. В этот момент саперы Горчакова подорвали еще один фугас. Взрыв прогремел под задней частью бронепоезда, где находился немецкий танк «тройка». Его подбросило и перевернуло вместе с платформой. А многих немцев, которые успели выскочить из вагонов, посекло осколками и контузило.
— Огонь из пулеметов! — заорал Горчаков.
Пулеметы застрочили с флангов вдоль насыпи, стрелки ударили из траншей залпами из трофейных немецких карабинов. Да еще и орудия из засады добавили жару новыми выстрелами. В это время партизаны, поднятые по тревоге, зашли с тыла по лесу, отрезая немцам путь к отступлению.
Бой был жестоким, но коротким. Немцы, зажатые между пулеметными точками и железной дорогой с горящим бронепоездом, пытались контратаковать, но безуспешно. Через полчаса все было кончено.
— Докладываю, — сказал Горчаков в микрофон рации. — Бронепоезд уничтожен. В плен взяли двадцать пять солдат противника, остальные убиты.
— Трофеи? — спросил майор Жабо.
— Две пушки с бронепоезда и две зенитки. Еще есть перевернутый танк. Если поднять, то еще может пригодиться. Пулеметов — восемь.
— Добро. Молодцы, что удержались! — похвалил Жабо. — Значит, могу бросить резервы к высоте у Баскаковки.
Майор Васильев, которому Жабо приказал держать оборону возле Баскаковки, сменив лейтенанта Горчакова, отправленного на оборону разъезда Завальный, стоял у бруствера окопа, врытого в мерзлую землю на гребне высоты 209. Получив сообщение по рации, что немецкий бронепоезд атакует разъезд, Васильев внимательно смотрел в трофейный бинокль. Возле замерзшей речки за редким осинником темнели крыши деревни Ключики. Оттуда тянуло дымом — крестьяне, которые не ушли партизанить, топили печи, продолжая вести мирную жизнь, несмотря ни на что.
— Товарищ майор, — окликнул его помощник, сержант-кавалерист Егор Сабуров, с которым они прошли многое. — С запада движение.
Васильев повернул бинокль. И увидел их с холма. Пехота вермахта, не эсэсовцы, не фельджандармы, а обычные полевые части в серых шинелях без маскхалатов приближались по дороге, вытянувшись длинной колонной. Рассматривая их, майор подумал, что эти, пожалуй, сколочены неплохо в боях. Они подходили к деревне Ключики, демонстрируя свою дисциплинированность. Шли не густо, не толпой, а грамотно соблюдая дистанцию, чтобы имелась возможность прикрывать друг друга. Расчетливая немецкая школа. Оснащены как положено. С пулеметами на плечах в каждом отделении. Сзади на санях везли минометы.
«Триста, — прикинул майор. — Может, четыреста? Похоже на целый батальон».
А пушки с бронепоезда в это время стреляли на юге у разъезда. И эта канонада заставляла Васильева нервничать. Он не знал, удержится ли там Горчаков со своими саперами и артиллеристами, усиленными партизанской ротой и ротой окруженцев. У самого майора в строю после боя осталось чуть больше роты его «ополченцев», как он сам назвал это сводное воинство, собранное из бывших лагерных узников. Впрочем, среди них имелись представители почти всех воинских специальностей. В том числе и артиллеристы, которые сейчас колдовали возле трофейных орудий, готовясь встретить немцев снарядами со шрапнелью. Вот только, после взрыва грузовиков с боеприпасами, снарядов осталось совсем немного. Майор выругался сквозь зубы. Слишком много немцев. Слишком мало шансов удержаться против целого батальона.