Утро после вечеринки для ординаторов начинается с видеозвонка от сестры. Ее наморщенный лоб красноречиво выдает недовольство.
– Какого хрена, Джулиан?
– Она назвала меня мизогинистом, Тори.
В ее карих глазах вспыхивает гнев.
– И правильно сделала. Ты перешел черту.
Я люблю всех своих сестер, но с Викторией, которая старше меня всего на полтора года, у нас особая связь. И все же сейчас ее взгляд мне совсем не нравится.
– Но ведь не я распространял этот слух.
– Да, но ты швырнул его ей в лицо.
Тори пристраивает телефон на раковину и берет в руки кисточку. Вернее, кисть для макияжа. Впрочем, какая, в сущности, разница?
– Ничего я не швырял! Просто ушел, а потом попытался извиниться, но она не дала мне шанса. Мне стало ее жаль, и я предложил помощь, но она разозлилась и выплеснула свой гнев на меня.
Тори прерывает манипуляции с макияжем, бросая на меня осуждающий взгляд.
– Я говорю это со всей любовью, но ты, Джулиан, тот еще козел.
Что ж, признаю, я действительно повел себя как козел, когда отшил ее. Но и она тоже хороша: оскорбила меня и даже не захотела выслушать мои извинения. Так что Сапфир тоже вроде как… коза.
Не стоило мне так залипать на том платье, но, черт побери, оно было просто колдовским! А в сочетании с алыми туфлями и дерзкой красной помадой… Она выглядела чертовски сногсшибательно. На целых тридцать секунд мой непоколебимо гетеросексуальный мозг просто завис.
Давайте, подавайте на меня в суд.
Вот почему я не смог сдержать раздражение, когда услышал ее имя. Я человек, и мне свойственно ошибаться. Я напомнил себе: не вмешивайся, будь вежливым и занимайся своими делами. Вот только… не совсем вежливо бросать кого-то посреди разговора.
И зачем я ляпнул то саркастичное извинение? Кстати, красивое платье. Подходит к твоим туфлям. Прости.
Мне ужасно стыдно. Я сорвался, наговорил глупостей, и теперь меня гложет злость: на себя, на нее и на всю эту ситуацию.
Она плакала.
Я потираю виски.
Дурацкая головная боль.
– Да, я козел. Странно, я одновременно чувствую себя виноватым и при этом злюсь на нее.
Тори что-то размазывает по коже.
– То, что тот парень сказал о ней, отвратительно.
– Ага. Почему, ты думаешь, я погнался за ней?
В раковине Тори что-то падает, и она оборачивается ко мне:
– Как выглядит эта девушка?
Как человек.
Красные губы. Бледная кожа. Черные волосы.
Не привлекательно. Совсем нет.
– Как те мелкие паучки, что облюбовали крышу нашей веранды.
Тори фыркает:
– Что, настолько хороша?
– Их горячая версия.
Ладно, признаю, кожа у нее скорее загорелая, чем бледная, волосы каштановые, а не черные, и лицо такое, что глаз не отвести. Но она столь же раздражающая, как те паучки с красными шипами.
Такие мужчины, как ты.
Я хмурюсь:
– Я не женоненавистник.
– Ты стоял рядом с ними. И отошел от нее, как только узнал, кто она такая. Так можно ли винить ее за то, что она так подумала?
– Иисусе. – Я злобно смотрю на Тори, пока она красит ресницы. – Ты вообще на чьей стороне?
– На ее.
Первый день.
В клиниках ходит зловещая шутка про «июльский эффект» – летний всплеск смертности, вызванный ошибками новоиспеченных интернов. Косяков так много, что от них не спасает даже многоуровневый контроль. Когда не хватает опыта, промахи неизбежны.
Как интерну-первогодке, мне становится не по себе от этих мыслей.
Я полон решимости не облажаться.
Подбадривающие сообщения от сестер по какой-то причине возымели обратный эффект. Вместо поддержки я чувствую себя неразумным ребенком.
Двадцативосьмилетний студент-медик пятого курса с ничего не значащими буквами после имени. Не с теми, которые действительно имеют значение.
Смена начинается в шесть утра с передачи дежурства от ночного ординатора – сонной второгодки Уитни Ку́велер. Все проходит на удивление гладко. Обход пациентов тоже не вызывает затруднений. В этой больнице родильное отделение не перегружено, но проблема в том, что Максвелл и я – единственные врачи на весь этаж. Семь пациенток после родов, три роженицы и постоянно пополняющееся приемное отделение занимают почти все наше время.
В перерывах между пациентами мы ютимся в комнате для диктовки[13]. Крошечная каморка, изначально предназначенная только для ведения записей, превратилась в склад учебных диорам, отслуживших инструментов, шовного материала и муляжа костного таза в виде куклы по имени Да́рла. Дарла – ветеран обучения кардинальным движениям[14] плода во время родов. На ней синий комбинезон, розовая рубашка в цветочек и татуировка в виде слезы. Видно, жизнь у нее была не сахар.
Бумаги, приклеенные скотчем и приколотые булавками, покрывают каждую поверхность. Медицинские алгоритмы, расписания дежурств и анатомические диаграммы густо облеплены рисунками членов, мемами и написанными от руки остроумными комментариями в стиле «сказала она»[15].
– Зацени. – Максвелл кивает на экран своего компьютера. – Пациентка из второй палаты получит полный набор диагнозов от ТУМЦ.
Я бросаю взгляд на монитор. Результаты анализов пациентки пестрят, как огни казино в Лас-Вегасе.
– Бог мой. Есть ли хоть какое-то ЗППП, которого у нее нет?
– Сифилис. – Максвелл прокручивает страницу. – О, и ВИЧ. Предоставлю тебе возможность сообщить ей еще об одном диагнозе – гепатите С. Это будет для тебя отличной практикой.
– Спасибо. – Голос у меня звучит сухо, но я все же добавляю еще одну строчку в свой и без того длинный список дел.
– Вот почему не стоит связываться с грязными членами, леди, – бормочет Максвелл, переключаясь на карту другой пациентки. – Сомневаюсь, что тот урод, который заразил ее, удосужится пройти лечение.
Затем он обрушивает на меня шквал вопросов. Как лечить хламидиоз во время беременности? Нужен ли контрольный анализ и когда? И что насчет трихомониаза?
Медицинская «прокачка» во всей красе. Но, по крайней мере, стиль «прокачки» Максвелла довольно приятный. Он подводит меня к ответу, когда я его не знаю, вместо того чтобы ругать меня и заверять, что всех моих пациентов ждет трагичный исход. Курирующие врачи точно не будут столь же снисходительны.
У меня пищит пейджер, и я хмурюсь, глядя на высветившиеся цифры: x5373.
Склонившись надо мной, Максвелл вздыхает:
– Это номер приемного отделения. Поздравляю с боевым крещением. Выясни, что им нужно.
Я звоню и делаю пометки во время разговора, но ручка замирает в моей руке, когда я слышу позади себя женский голос. Его звук пронзает меня до самого позвоночника, а кожа покрывается мурашками, словно после долгого онемения.
Я испытываю необъяснимое чувство тревоги.
Она прямо у меня за спиной. Понятия не имею, откуда я это знаю, но это точно она. Волосы на затылке будто встают дыбом.
Когда я вешаю трубку, Максвелл поднимает брови, безмолвно задавая вопрос: «Ну что там?»
Я протягиваю ему свои записи:
– У пациентки жалоба на тазовую боль. Я порекомендовал сделать УЗИ.
Максвелл улыбается и указывает на меня пальцем:
– Молодец.
Я тихо выдыхаю с облегчением. Даже самые, казалось бы, незначительные распоряжения теперь, когда я отвечаю за все, приобретают судьбоносное значение. Каждое разрешение на выдачу «Тайленола»[16] или «ТУМС»[17] должно проходить через меня. Мой и без того легко отвлекающийся мозг на пределе своих возможностей.
Максвелл переключает внимание на нашу посетительницу, и я тоже поворачиваюсь к ней.
Грейс Роуз, стоящая в дверях комнаты для диктовки, одета в матово-голубой хирургический костюм. К ее поясу прикреплены два пейджера, а в нагрудном кармане пестрят ручки. Пышная копна волос, запомнившаяся мне с той вечеринки, небрежно собрана в пучок, но несколько прядей игриво выбились из него, спадая на лицо. Без яркой красной помады одинокая веснушка над верхней губой кажется особенно заметной.
Странное место для веснушки. Это отвлекает.
Я вздыхаю и отвожу взгляд.
– Что ты здесь делаешь?
– Выдалась минутка, и я сбежала, – отвечает она, поворачиваясь к Максвеллу. – Решила познакомиться со старшим по родильному отделению.
Ты не горишь желанием меня видеть, Грейс? Как же печально.
Даже мой внутренний голос закатывает глаза.
Максвелл пожимает ей руку:
– Извини за тот вечер. Знай, что я ничему из этого не верю.
Я вскидываю бровь.
А у меня сложилось совсем другое впечатление.
Грейс улыбается ему:
– Все в порядке. И спасибо.
О, значит, его извинения ты принимаешь? Мило с твоей стороны, Грейс. Не стать нам лучшими друзьями.
Отпустив ее руку, Максвелл откидывается на спинку стула:
– Куда ты назначена в этом месяце?
– Общая хирургия, – отвечает она, и уголки ее рта обозначаются резкими морщинками. – Прошло всего четыре часа, а я уже чувствую себя выжатой как лимон.
– Тебе не нравится хирургия? – интересуется Максвелл.
– Мне не нравятся хирурги, – заявляет она, скрестив руки на груди. – Если быть точной, мне не нравятся эти хирурги.
– Ну разумеется, – бормочу я.
Максвелл усмехается.
– Всем нам приходится сталкиваться с дедовщиной.
Грейс фыркает и отстегивает коммуникатор.
– Они дали мне «пенисный пейджер».
Максвелл шумно выдыхает сквозь зубы:
– Отстой.
Я перевожу взгляд с одного на другого.
– Что за «пенисный пейджер»?
– Урология, – отвечают они хором, и Максвелл добавляет: – Куча стариков, которые не могут пописать.
Грейс с раздражением смотрит в потолок.
– Я ведь именно для этого пошла в акушерство и гинекологию. Чтобы целыми днями разглядывать старые члены.
Максвелл смеется, а я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Моя гордость не позволяет мне находить ее очаровательной или забавной. Грейс – придирающаяся ко всему мегера. И точка.
– У моего последнего пациента оказались вытатуированные пропеллеры на ягодицах, и он с важностью сообщил мне, что сделал их… – Она понижает голос: «Чтобы я мог задвинуть поглубже».
Гордость сдает позиции, и я отворачиваюсь к компьютеру, чтобы скрыть предательскую ухмылку.
У мисс Ханжи есть чувство юмора. Кто бы мог подумать?
– Думаю, его неработающие причиндалы – это вроде как вселенская справедливость, – говорит она.
Мне не хочется доставлять ей удовольствие, но тихий смешок все равно срывается с губ.
Ее глаза сверкают, когда она смотрит на меня.
– Тебе смешно?
– Да, мне смешно от твоих страданий, – отвечаю я, одаривая ее саркастической улыбкой. – Карма.
– Придет и твой черед, Джулиан. Погоди.
– Сегодня всего лишь первый день, подруга, – вмешивается Максвелл. – Привыкай к тому, что придется быть на побегушках.
Пристыженная Грейс прикусывает губу, и веснушка прячется.
– Знаю. – Она смотрит на меня в упор, и в ее сощуренных глазах читается обвинение. – Просто некоторые люди очень грубые.
Неужели, Грейс? Ты считаешь меня грубым?
– Как все женоненавистники? – спрашиваю я сухим, как песок в пустыне, тоном.
Она открывает рот, чтобы ответить, но Максвелл прерывает ее:
– Это же хирурги общей практики. Они вечно ноют и заражают всех своим негативом. Нужно потерпеть всего лишь месяц. Ты справишься.
– Доктор Роуз!
Грейс резко оборачивается в дверях, едва не столкнувшись с другим ординатором, мужчиной на голову ниже ее. Не улыбаясь, незнакомец резко делает шаг назад.
Щеки Грейс вспыхивают.
– П… прости.
Мужчина, вероятно, ее старший ординатор на этот месяц, окидывает ее взглядом с головы до ног.
– Тебе не положено находиться в родильном отделении. Кроме того, пора обедать.
Ее рот открывается и закрывается, прежде чем она выдавливает:
– Сейчас же только девять сорок.
– Ешь, когда можешь, спи, когда можешь…
Он склоняет голову и ждет от нее продолжения.
– Эм…
Грейс бросает на меня и Максвелла панический взгляд.
Я знаком с этой расхожей фразой, которую так любят хирурги, но лишь вскидываю бровь, отказываясь помогать ей. В глубине души я испытываю нескрываемое удовлетворение, когда она начинает задыхаться и терять дар речи.
Голос хирурга-ординатора замедляется, словно он говорит с ребенком:
– …И не трогай, мать твою, поджелудочную железу[18].
Мускул на ее щеке дергается.
– Откуда мне было знать об этом, доктор Холливелл? Я гинеколог. Где я и где поджелудочная железа?
Он ухмыляется.
– Я все забываю, что вы не настоящие хирурги.
Я сопротивляюсь желанию фыркнуть.
Вот же придурок.
Максвелл бормочет себе под нос:
– Ладно-ладно, Холливелл.
Костяшки пальцев Грейс белеют, когда она сжимает пейджер.
– И это говорит человек, которого его наставник выгнал из операционной сегодня утром?
Воу. Это не сойдет ей с рук, даже если недоумок сам напросился.
Его брови взлетают вверх, а челюсть каменеет.
– Он меня не выгонял…
Максвелл встает со стула, возвышаясь над ним.
– Полегче с ней, и перестань быть придурком.
На безрадостном лице Холливелла появляется слабая улыбка.
– Я слышал, вы, ребята, взяли в свою программу ДО? Видать, совсем туго было, да?
Жар волной прокатывается от лица вниз. Мой пропуск перевернут, и этот тип не знает, что я и есть тот самый ДО, но напоминание о собственной несостоятельности разъедает меня изнутри. Оно, как вирус, поражает каждую клетку моего тела, проникая в самую ДНК.
Средний по успеваемости студент, посредственно сдающий тесты. Невнимательный бойфренд. Слишком худой и чересчур тихий. А теперь еще и… ДО.
Но я сам выбрал остеопатию. Это было моим осознанным решением.
Вот только иногда я жалею об этом.
Да пошел ты, кретин.
Вот что мне ненавистно в медицине: элитарность, жесткая иерархия, вражда между специализациями и общая атмосфера недоброжелательности.
Этот надменный ординатор-хирург – воплощение всего худшего в нашей профессии. И сквозь волну отвращения к его поведению во мне пробивается искра сочувствия к Грейс. Бедняжке придется быть у него на побегушках целый месяц.
Максвелл качает головой и снова садится, не удостаивая придурка ответом.
Холливелл ухмыляется и жестом подзывает Грейс.
– Пошли, доктор Роуз.
Она послушно следует за ним, но успевает беззвучно прошептать «спасибо» Максвеллу. На меня же она даже не смотрит.
– У него явно комплекс Наполеона, – говорит Максвелл, поворачиваясь на стуле и бросая взгляд на монитор сердцебиения плода. – Но даже если она и не переспала с кем-то, чтобы попасть сюда, с таким характером ей здесь не выжить.
Я пожимаю плечами.
Если так, то сама виновата.
Максвелл резко выпрямляется.
– Черт!
Вздрогнув, я поворачиваюсь к монитору. Сердцебиение плода в одиннадцатой палате упало до шестидесяти ударов в минуту – критически низкий уровень. Адреналин проносится по организму, пока я судорожно перелистываю пустые страницы своей памяти, пытаясь вспомнить, что следует предпринять.
Максвелл встает и хлопает меня по плечу.
– У ребенка дистресс[19]. Что вы собираетесь предпринять, доктор Сантини?
Оценить состояние пациентки.
Я бегу в одиннадцатую палату, а Максвелл следует за мной. Едва я переступаю порог, слышу стон пациентки. Две медсестры, прибывшие раньше нас, уже подают ей кислород и аккуратно переворачивают набок. У кровати стоит муж пациентки и тихо шепчет ей слова утешения.
Как ее зовут?
Максвелл подходит к кровати:
– Кейли, как вы себя чувствуете?
Она стонет:
– Больно.
Максвелл поворачивается ко мне:
– Ваши предложения, доктор Сантини?
Я снова смотрю на монитор. Сердцебиение по-прежнему критическое. Потные ладони сжимаются в кулаки.
Почему у меня не получается собраться с мыслями?
– Может, проверите раскрытие шейки матки? – предлагает Максвелл.
Киваю, делаю глубокий вдох и дрожащими пальцами натягиваю перчатки.
Медленное «пип, пип, пип» сердцебиения ребенка – петля на моей шее. Частота вдвое меньше нормы.
У меня катастрофически мало опыта, и осмотр получается неуклюжим. Я пытаюсь нащупать хоть что-то, что могло бы быть шейкой матки. Пот струится по шее и вискам.
Кейли кричит, когда начинается очередная схватка.
Пип. Пип. Пип.
Ага!
Мои пальцы проскальзывают в кольцо диаметром примерно с теннисный мяч.
– Шесть сантиметров.
Вытащив руку в перчатке, я вижу на ней багровые сгустки крови. Ярко-алый цвет расползается по простыне под Кейли. Внутри меня все обрывается.
Максвелл вскидывает брови:
– Что вы собираетесь делать, доктор?
Я не знаю, и я в ужасе.
Неопытный и неподготовленный, я смотрю на монитор сердцебиения – прямая линия на отметке шестидесяти ударов в минуту.
– Кейли, у вашего ребенка дистресс. – Максвелл подходит к ее кровати. – Вы недостаточно раскрылись, чтобы тужиться, а кровотечение вызывает у меня серьезные опасения.
Страх застилает ее глаза. Она откидывает влажные от пота светлые волосы с лица.
– Что это значит? С ребенком все в порядке? – встревоженно спрашивает ее муж.
– Это значит, что нам нужно действовать немедленно. Придется делать кесарево сечение. Мы вызовем доктора К.
При упоминании нашего лечащего врача муж заметно расслабляется. Максвелл получает согласие Кейли на операцию, пока медсестры готовят операционную. А я стою в стороне, совершенно бесполезный, впитывая каждое слово и каждое движение.
Выходя из палаты, Максвелл наклоняет голову:
– Что нужно сделать дальше?
– Позвонить лечащему врачу.
Мой доклад доктору Кульчицкому получается сбивчивым и невнятным. Он отчитывает меня по телефону, пока мы спешим в операционную. Как я и ожидал, он не настроен на любезности. Доктор встречает нас там и продолжает засыпать вопросами, копаясь в моих знаниях, пока я окончательно не теряюсь.
Но, по всей видимости, он все же решает, что я достаточно компетентен, потому что, как только мы надеваем стерильную одежду, ставит меня на место главного хирурга и протягивает скальпель.
– Либо пан, либо пропал, доктор Сантини.
Я еще ни разу не был главным хирургом при кесаревом сечении. Мне довелось наблюдать за десятками операций. Я запомнил все этапы и наложил несколько швов при закрытии, но никогда прежде не прорезал путь к ребенку.
Эпидуральную анестезию провести не удалось, и времени на спинальную тоже уже не осталось. Анестезиолог оперативно ввел пациентку в наркоз и интубировал ее. Скорость его действий не позволила мне еще раз прокрутить в голове всю процедуру.
Черт, черт, черт.
Он дает отмашку.
С дрожащими пальцами я подношу скальпель к коже.
«Брызги и риски». Так мы это называем. Брызги «Бетадина»[20] и экстренное кесарево сечение, предназначенное для чрезвычайных ситуаций. Я извлекаю ребенка в течение двух минут – не за пятнадцать секунд, как это мог бы сделать опытный врач, но вполне своевременно, чтобы спасти ему жизнь. Мои старшие коллеги исправляют каждое мое неверное движение, прежде чем я успеваю его совершить. Вся операция занимает гораздо больше времени, чем обычно, но мать и ребенок выживают.
И я тоже.
Потный, дрожащий и в шоковом состоянии, но живой.
Вернувшись в комнату для диктовки, я учусь у Максвелла вносить послеоперационные назначения, когда входит доктор К.
– Итак, интерн, – начинает он, – вы приняли верное решение, отправив ее на кесарево?
Я замираю в замешательстве.
Это проверка? У ребенка же был дистресс.
– Э-э… – выдавливаю я.
Доктор К. удобно располагается в кресле, сложив руки на груди. Из-под хирургической шапочки виднеются вьющиеся черные волосы, а в стеклах очков отражаются мерцающие экраны компьютеров.
– Давайте разберем этот случай, – предлагает он. – Вы приняли правильное решение?
– У ребенка был дистресс, – повторяю я.
Он кивает:
– И?
– А у матери кровотечение.
На его губах расцветает широкая улыбка.
– Но ведь кровотечение – это обычное явление при родах, доктор Сантини.
Я чешу подбородок:
– Оно было обильным.
– Хм. – Его улыбка становится менее выраженной. – Так какой у нее был диагноз?
– У нее… произошло отслоение плаценты.
Глаза доктора К. блестят за очками.
– И какое же лечение назначается при преждевременном отслоении?
– Родоразрешение.
– Тогда скажите мне, доктор. Вы приняли правильное решение?
– Да.
– Хороший ответ. – Доктор К. поднимается и, бросив на ходу: «Отличная работа», скрывается за углом.
Отлив адреналина сменяется приливом эндорфинов, и я невольно ухмыляюсь, глядя на экран компьютера.
– Это было круто.
– Ага. – Глубокий смех Максвелла отдается в его груди. – Ничто так не бодрит, как экстренное кесарево сечение. Добро пожаловать в акушерство.
Наконец-то. Вот ради чего я здесь. Бессонные ночи, годы разлуки с семьей и огромные долги – все это окупится, если я смогу научиться хорошо выполнять свою работу, чтобы спасать тех, кто сталкивается с некомпетентностью в сфере здравоохранения.
Таких, как моя мама, которая чуть не умерла, когда мне было пятнадцать, потому что врач не послушал ее. Или моя старшая сестра, чья первая беременность чуть не убила ее из-за недиагностированной тромбоэмболии легочной артерии.
Я хочу и могу помогать людям.
Я буду спасать жизни, и сегодня было только начало.
Под музыку Red Hot Chili Peppers и беззвучную трансляцию «ИСПН»[21] я поглядываю на огромный учебник, который уже третий день лежит на журнальном столике.
Моя однокомнатная квартира обставлена подержанной мебелью, но большой телевизор «Самсунг» и звуковая система «Боуз» – совершенно новые, потому что… ну, это очевидно. Впрочем, с моими двенадцати–, а то и тринадцатичасовыми рабочими днями, пользуюсь я ими нечасто.
Мне нужно учиться.
Я знаю это.
Все это знают.
Врачи постоянно учатся. Это наша суть. Мы те самые ботаники, забросившие вечеринки в колледже, чтобы стать неуклюжими студентами-медиками и погрязнуть в огромных долгах за учебу.
Восемь лет я бился над материалом, который никак не хотел мне покоряться. Эти годы измотали меня до предела. А впереди еще целых четыре.
«Гинекология по Уильямсу» – это более тысячи страниц информации, которую я должен знать, и она не охватывает даже половину моей специальности.
Я делаю глоток «ИПА» и ненадолго задумываюсь о том, почему не стал бухгалтером.
Но ведь ты сам этого хотел, помнишь?
Когда я открываю книгу, ее корешок чуть похрустывает, и меня обволакивает запах бумаги и типографской краски. Этот аромат бросает меня в дрожь, возвращая к долгим вечерам в одинокой кабинке библиотеки медицинского колледжа.
Я осиливаю три абзаца главы о физиологии материнства, а потом в груди у меня зарождается что-то вроде рычания, и я вскакиваю с дивана. Расхаживая по гостиной, я хватаю телефон и гуглю, есть ли у книги аудиоверсия – нет – и есть ли приложение – тоже нет.
Коллеги-интерны не разделяют моей неприязни к учебникам, лекциям и учебе в целом. Впрочем, я не удивлен. Врачи – те еще зубрилы.
Я: Все, кроме меня, прочитали эти заданные главы?
Сапфир: Скорее всего, да.
Я: Ты теперь говоришь за всех?
Кай: Я прочитал.
Рейвен: Я тоже. Дважды.
Алеша: И я, Джуджу. Простиииии.
Сапфир: Я же говорила.
Я хмуро смотрю на экран. Даже в сообщениях чувствуется ее раздражающая чопорность. Этот тон пробивается сквозь текст, активируя все мои «гневные» нейроны.
Переключаюсь на Максвелла.
Я: Мне действительно нужно читать все это?
Максвелл: Они каждый год задают одно и то же дерьмо. Прочитаешь в этом году, и не придется в следующем.
Максвелл: А может, и придется. У тебя башка туговата.
Я: Зато руки золотые.
Максвелл: Хирургия – это еще не все, братан.
Я: Возможность резать – это возможность вылечить[22].
Максвелл присылает гифку с Дереком Шепардом из «Анатомии страсти», виртуозно орудующим скальпелем, и я смеюсь, но улыбка быстро исчезает, когда я смотрю на громадину на моем журнальном столике. Глоток «ИПА» и взгляд исподлобья не останавливают ее молчаливый укор. Я допиваю пиво, играю в «Вордл»[23], прохожу три уровня «Кэнди Краш»[24], переписываюсь с сестрой и осиливаю еще шесть абзацев главы.
Остается еще примерно четыре миллиона.
Да пошло оно все.
Я иду спать.