Тяжелые двери больницы Просвещения вели в приемную, полную паникующих семей. Расталкивая людей локтями, с Жаком, следующим за ним по пятам, Бреган пробрался к строю полицейских, закрывающих проход к палатам. Хаос огней и голосов заглушал пульсирующее в его голове подозрение, острым гвоздем бьющееся о стенки черепа.
Аддима он отпустил.
Даже думать не пришлось. Бреган всегда видел, когда Аддим врет, и это был не тот случай. На подиум напал нодтакт, надевший его лицо. В этом Бреган был уверен.
Надо было поговорить с па.
Когда он добрался до полицейских, они узнали его, несмотря на порванный богатый костюм, и жестом показали им с Жаком проходить. Двери захлопнулись, отрезая какофонию приемной и погружая их во внезапную шелестящую тишину. Кровати здесь тянулись рядами, словно причалы в порту, отделенные друг от друга лишь ширмами на колесиках.
– Чудовищное преступление, – сказал голос Хулея. – Ничем не мотивированное нападение на новый порядок.
Бреган замер, ища глазами президента. Голос доносился из-за ширмы, за которой он, видимо, давал интервью. «Писал историю», как сам Хулей это недавно назвал. От одной только мысли Брегана словно в живот ударили.
Мог ли барон подорвать свой же митинг?
Всю дорогу до больницы Бреган старательно избегал этого вопроса, но как только подозрение облачилось в слова, оно вскрыло его, как предательство матери, оставив истекать сомнениями. Возможно ли это? Подорвать сцену и обвинить в этом Дрейфи точно помогло бы президенту продвинуть свою кампанию, но мог ли он правда быть так ужасен? Разве мог Бреган этого не заметить?
Он поймал молодого врача с руками по запястья в крови.
– Мой отец? Дэк Нимсаирт.
Она отвела его к отдельно стоящей кровати в задней части комнаты. Жак встал снаружи ширмы. Бреган нырнул за нее.
Па словно бы закутали в корабельный парус. Его торс, голова и половина лица были покрыты бинтами. Сломанная рука вправлена и зафиксирована. Но когда подошвы Брегана шаркнули об пол, па поднял взгляд осмысленный и ясный.
Упав на колени, Бреган схватил локоть здоровой отцовской руки. Па напрягся, подаваясь вперед, пока они не соприкоснулись лбами.
– Ты в порядке, – выдавил па.
– Святые, па. Зато ты совсем нет. – Бреган отпрянул. – Ты что там делал?
Не закрытый бинтами глаз прищурился.
– Следил за Аддимом.
– Почему?
– Приказ комиссара.
Комиссар нанял па? Брегана замутило.
– Я пошел в полицию, чтобы тебе не пришлось, па.
– Но я хотел этого, – возразил па. – Мне нужно было дело, а Аддим был критично важным доказательством в интригах Дрейфи. До этого утра у меня были только слухи и сплетни, но сегодня Аддим прошел прямо перед таверной, где я завтракаю. Я проследил за ним до митинга, но там он от меня ускользнул.
Бреган потер руками лицо, пачкая их в саже. Неужели тот, кто надел лицо Аддима, заманил па на митинг нарочно?
– И почему мне не сказал? – спросил он. – Я тоже пытался остановить Дрейфи.
– Мне так приказали.
Бреган покачнулся на пятках, не отпуская отцовской руки. Не нравилось ему, как все складывалось. Во-первых, у комиссара не было никакой причины скрывать работу па от расследования Брегана. Это было бессмысленно. Во-вторых, Бреган утром досконально проверил всю сцену на предмет саботажа. Только тот, кому полицейские доверяли, мог заложить бомбу после начала митинга. Бомбу, которая взорвалась с противоположного края сцены от Хулея, Фирин и Брегана – достаточно далеко, чтобы защитить их от серьезных повреждений, но достаточно близко, чтобы это выглядело как покушение на них. И наконец, все знали, что Аддим работает на Дрейфи. Он бы не стал посылать на это дело нодтакта с его лицом.
Мозги Брегана ворочались, пытаясь понять, как все это могло бы быть виной Дрейфи, но все упиралось в простую истину: Дрейфи ничего не выигрывал, убив Хулея. Это бы ополчило на него весь город. Бреган вспомнил пистолеты и взрывчатку, и в животе все скрутило. Мог ли Хулей подбросить и их тоже?
– Па, – медленно сказал он. Надо было выговориться, пока Хулей не узнал, что он здесь. – Президент от нас… что-то скрывает.
Па откинулся обратно на кровать:
– И имеет на то право, Бреган.
– Но не в вопросах безопасности.
– Уверен, у него есть на то причины.
– На такое хороших причин не бывает. – Если Бреган был прав.
– Это не тебе решать.
– Па, я пытаюсь сказать…
Отец показал ему замолчать, подняв руку.
– Послушай меня, сынок. Даже потеряв жену и сына, барон Хулей поставил на кон все, что имел, ради этой страны. Поддержал нас, когда никто другой не стал, пусть у него и не было на то личных причин. Это благодаря ему ставов больше нет. Может, он и не идеальный человек, – продолжил па, – но сейчас он лучшее будущее для этой страны, и от нас ему нужна вера, а не требование идеальных моралей.
Еще только этим утром Бреган злился по этому же самому поводу, поругавшись на кухне с Жаком и Тэзом.
Что, если он нас использовал? Брегану хотелось возразить, но рука отца задрожала со знакомым пылом – так же он спорил с ма много лет назад. Это был знак, что он зарылся каблуками в землю и не сдвинется с места.
– Удивлен, что тебя это вообще волнует, учитывая, что ты решил спустить свою жизнь впустую. – Па отпустил его. – Работая на ту же женщину, что испортила твою ма.
Бреган уставился на него.
– Испортила ее?
– В этом же вся ее суть, разве нет? Она учит людей двуликости.
– Мезуя дала мне кров, одежду и еду, пока ты сидел в тюремной камере.
– Ну конечно, я же это сам добровольно выбрал.
– Да, выбрал.
Па выбрал рисковать жизнью ради движения, и в этом не было ничего плохого, но Бреган отказывался сидеть и позволять ему сваливать всю вину на Мезую, лишь бы не чувствовать себя плохо из-за того, что бросил семью.
– Нет. – Па ткнул перед собой крючковатым пальцем. – Это не было выбором. Только присоединившись к реформистам, я мог защитить тебя и твою ма. Только так я мог дать тебе будущее. Которое ты теперь тратишь попусту с той же неблагодарностью, что твоя мать. Твоя ма – вот кто беспокоился только о себе.
Бреган отшатнулся:
– Тогда почему она осталась здесь с тобой?
Па не услышал – или отказался слышать – его вопрос.
– Мне пришлось врать, скрывать, что я присоединился к реформистам, потому что иначе она бы меня остановила, – прохрипел он. – Она всегда видела в этом угрозу для «Игроков», даже когда я связал движение с труппой, когда сделал это наполовину затем, чтобы ей дали выступать, чтобы она наконец-то могла быть там счастлива.
Бреган поморщился. Столько лет он тоже винил в предательстве ма эгоистичную трусость, потому что так у него была причина ее ненавидеть, а острые края ненависти не давали ему по ней скучать. Но сегодня все, что он вроде бы знал, словно бы снесло ураганом.
– Почему ма так ненавидела барона Хулея? – спросил он.
Па фыркнул:
– Потому что ему не нравилось, как она играет.
– Не верю. – Бреган четко помнил, что ма всегда говорила, мол, барону доверять нельзя, но па всегда отмахивался от нее. Что, если ма знала о бароне больше, чем показывала?
– Ну хорошо, Бреган, – вздохнул па, обмякая на матрасе. – Я ужасный отец, твоя ма была идеальным родителем. Я ее оттолкнул. Я разрушил твое детство. Не стоило мне рисковать жизнью в борьбе за свободу и твое будущее. Это ты хотел услышать?
Сердце внезапно заныло так сильно, что Брегану захотелось вырвать его из груди. Зачем он сюда пришел? На что надеялся?
Па жил и дышал верностью. Если он себя чему-то посвящал, то отдавался делу целиком, не отвлекаясь. Когда-то это были Бреган и его мать, но потом появилось движение реформистов, ма начала скрывать, что присоединилась к театру, и верность нашла себе новую цель. Но, может быть, такая одержимость вела к заблуждениям.
Отец видел только то, что хотел видеть. Когда ма скрыла свою игру в театре, он решил, что она просто одержима славой, лишь бы не признавать, что в одиночку он сделать ее счастливой не смог. Когда услышал, что Мезуя взяла в труппу Брегана, посчитал, что она его использует, потому что так было легче, чем осознать, что это его решения оставили Брегана бездомным. Когда Бреган вернулся на сцену, па посчитал его трусом, потому что иначе бы пришлось понять, что Бреган не хотел быть таким, как он.
И вот теперь столько нехороших знаков указывало на барона Хулея, но па отказывался их видеть. Это бы значило, что он потерял жену, бросил сына и попал в тюрьму ради неправильного человека. Четыре поколения жертв впустую.
Опершись локтями о кровать, Бреган закрыл глаза. Он ведь делал то же самое. Ему так хотелось оставить революцию позади и наконец-то зажить, не будучи вечно начеку, что он стал изо всех сил доказывать, что Хулей – правильный лидер. Позволил своему эгоистичному желанию игнорировать и оправдывать все нехорошие звоночки.
Понятно, почему Аддим с Жаком ему не доверяли. Он бы их никогда не послушал. Точно так же, как не слушал его сейчас отец.
– Нимсаирт, ты живой? – раздался по ту сторону ширмы голос президента.
Бреган подскочил на ноги, когда тот вошел.
– Мистер президент! – сказали они с отцом хором.
Барон пожал руку па. Они оба сияли, словно выиграли битву, а не выжили во взрыве. В перемазанном пеплом костюме Хулей выглядел образцовым заботливым политиком. Сколько же в нем было фальши?
– Рад, что ты в порядке, сынок. – Президент пригвоздил Брегана к полу пронзительным взглядом голубых глаз. – Получилось выследить Таидда?
В щели ширмы появился Жак, явно подслушивая, и Брегану показалось, что он стоит на западном пляже и на него летит первая волна надвигающегося шторма. Если он ошибся насчет взрыва, то рисковал лишиться доверия президента, может быть, даже попасть в тюрьму. Но если он был прав и ничего бы не сделал?
– Таидд ускользнул, – соврал он. – В неразберихе потерял его.
Жак снова исчез из виду.
Президент вздохнул:
– Ничего, скоро поймаем. Пока отдохни, выглядишь как мертвец. Этой стране нужно что-то хорошее для поднятия духа, так давайте подарим им блистательную премьеру.
Бреган оставил президента с отцом. Жак молча прошел за ним из больницы на улицу и половину дороги до театра. Ни один из них так и не заговорил, пока Бреган не нырнул в переулок срезать путь.
– Прости, что не сказал тебе, – выпалил Жак. – Но у меня были подозрения насчет Хулея, а ты был ему так верен. Я вступил в кампанию Дрейфи, чтобы защитить Финнин.
Слова били по нему, словно кулаки.
– Ты ему соврал, – добавил Жак. – Про то, что отпустил Аддима. Почему?
– Потому что сам не знаю, во что верить.
– Это Хулей сам сделал, да? Взрыв?
– Не знаю. Я не могу… – Кожа Брегана казалась такой натянутой, что один неверный вздох грозил разорвать ее по швам и обнажить кости. – Можешь устроить мне встречу с ним? С Дрейфи?
– Он в глубоком подполье, Брег.
– Ну хотя бы передай, что я хочу встретиться.
– Могу попробовать, но не факт, что он захочет.
И будет прав.
– Просто попытайся.
Он вышел из переулка один.
Дойдя до храма, он понял, как отчаянно не хочет сейчас быть среди труппы. Беспокойство, вопросы – все это было бы просто невыносимо. Так что он взобрался на крышу колокольни.
Она уже была там.
Когда Фирин поднялась на ноги, вечернее солнце осветило ее силуэт, подобно картине гвинской святой. Когда она подбежала к нему и зарылась в его грудь, все его острые края размягчились, и он вцепился в нее изо всех своих сил.
– Прости, – выдавила она.
– Тебе не за что извиняться. – Он на все смотрел не так.
Его большой палец замер над фиолетовым синяком на ее виске, подчеркивающим теплый цвет ее глаз и единственную родинку на лице в смазанном макияже. Святые, она была прекрасна. Прекрасна и болезненна. Он был так занят своими скорбью и желанием, что не замечал ее очевидной боли. Не позволял себе обратить внимание. Годами его отец отмахивался от меланхолии ма, оставляя ее на потом, когда пройдет реформа, когда мир станет безопаснее, или сваливая все на дурной характер и эгоизм, лишь бы не чувствовать себя виноватым.
И Бреган делал то же самое, рисуя себе собственные истины касательно Фирин. Было куда проще сделать ее злодейкой, чем признать ее боль и собственную вину в том, что он подвел ее четыре года назад. Что бы с ней ни случилось, она скрывала это от него не из-за недоверия или манипуляций. Она давила это в себе, потому что острые края грозили разорвать ее на части.
Он был таким глупым и таким эгоистом, святые бы его побрали.
Но теперь его глаза открылись, и он собирался начать ими пользоваться.