Меня разбудило рвотным позывом.
Содержимое желудка взобралось по горлу и выплеснулось на мокрый каменный пол, воняющий мочой. Мысли тщетно пытались за что-то ухватиться, словно утопающий в поисках берега. Что это было за место?
– Бреган, – простонала я, пытаясь сесть. Висок пульсировал болью, выводя меня из себя. Отчаянно моргая, я переборола это чувство. Одна из стен комнаты была сплошным рядом прутьев. Тюремная камера.
Нападение на театр.
Надо было выбираться. Искать Брегана.
– Пожалуйста, – отдался эхом от стен знакомый голос. Рестув. – Дайте мне с ней поговорить.
– После того, сколько лет ты прятал ее от нас? – Нодтакт, который меня поймал. – Ты сказал, она умерла. И сейчас не болтаешься под мостом только потому, что…
– Я могу ее убедить, – настаивал отец.
Содрогаясь в конвульсиях, согнувшись над полом, я попыталась разогнать облако боли в голове и сосредоточиться на новых фактах, мечущихся, словно чайки в бурю. Отец был нодтактом. Одним из тех, что работают под прикрытием. Должна ли я была тоже стать одной из них? Поэтому у меня была иллюзия? «Ты понятия не имеешь, что я для тебя сделал», – сказал тогда он. По костям разливался колкий мороз.
Боль заставила зажмурить глаза. Брегана с другими бунтарями тоже бросили в тюрьму?
– Пять минут, – сказал нодтакт.
Заскрежетал металл. В камеру вошел Рестув, и все мое тело содрогнулось от ярости. Я отползла подальше от него, врезалась спиной в стену. Пальцы сжимались и разжимались, комкая юбку, отчаянно мечтая вцепиться ему в лицо. Выцарапать глаза. Я ненавидела его за то, что запирал меня. Что врал мне. За то, что довел меня до этой камеры. За то, что работал на ставов и не сказал мне. За то, что помогал людям, которые нападали на реформистов, убили Таиру. За то, что превратил всю мою жизнь в один большой обман.
– Что с остальными? – рявкнула я. – С теми, кто был в театре?
– Так ты все это время сбегала в тот реформистский театр? – спросил он. – Что, воображала себя актрисой?
– Что они с ними сделали?
Рестув присел передо мной на корточки:
– Нет никаких «они», Фирин. Ты тоже нодтакт.
– Скажи мне, где они. – Я попыталась проползти мимо него. Если Бреган был здесь, мне надо было его освободить.
Отец дернул меня назад:
– Реформистов здесь нет.
– А где они тогда? Клянусь, я…
Его ногти вонзились в мой подбородок.
– Что? Что ты сделаешь? Те реформисты убили бы тебя, если бы знали, кто ты такая.
– Я не нодтакт, – сплюнула я.
– Ты родилась нодтактом, им же и умрешь. Эта метка значит, что ты их собственность. – Он покосился на крестовидный шрам, виднеющийся сквозь порванный свитер. А мне говорил, что это метка иллюзии. Очередная ложь. – Я пытался, – сказал он шепотом. – Пытался уберечь тебя от этой участи. Мы почти смогли уплыть, но ты привлекла к себе внимание во время работы с бароном, потом ранила ставского солдата. Я попытался замести твои следы, но ты ведь просто не могла сидеть на месте, да? Дала им найти себя. Теперь живи с этим.
– Отпусти меня, – прорычала я. Он не имел права винить во всем меня. Притворяться, будто это все моих рук дело.
– Ставы злятся, что ты так долго пряталась от них, – сказал отец, – но, если ты поделишься со мной чем-нибудь полезным о лидерах реформистов или их планах, мы можем дожить до рассвета.
Злятся на меня? Ну нет. Ставы злились на отца, а не на меня.
– Что ты наплел Эсмаи? Чтобы она тебе доверилась? – требовательно спросила я. Небось развел ее на информацию, как обычно.
На лице отца промелькнула жестокая усмешка.
– Девочка моя, я же тебя столько учил. Ее и не нужно было убеждать.
Я оскалилась. Нет. Эсмаи бы никогда не стала помогать ставам.
– Врешь.
– Уверяю, не вру. Так вот, можешь ненавидеть меня, можешь притворяться, что ты не такая, как я, но в глубине души ты знаешь, что это не так. Мы с тобой одинаковы, Фирин.
– Ничего подобного.
Он дернул меня к себе с такой силой, что мир покачнулся, и вцепился в мой подбородок, удерживая меня в сантиметрах от своего лица.
– А как же Куан? – Его волосы стали черными, нос удлинился, оскаленные губы изменили угол. Он превратился в Кенкиту – купца, который привел дочку на ужин к добродушному торговцу из Иакирру. Тому, что рассказал мне все о киррских танцах. – Его несколько недель пытали, знаешь, – сказал отец. – Потому что он связался с бунтарями.
Словно сдвинувшая камень река, в голову хлынуло воспоминание.
«Мы нашли тело Куана, – сказал отец Брегана. – Он все это время был у ставов». Тогда я узнала имя, но не сопоставила точки. Желудок снова свело, но внутри уже ничего не было, так что я лишь засипела в отцовскую рубашку.
Его лицо снова изменилось.
– А Шистай? – Он стал Ундуиком, рабочим-рыбаком.
– Или Зукст? – А теперь Охеро, гвинский беглец.
– Или Хойтин? – Превратился в Лустовна, ювелира из торговцев.
– Прекрати, – простонала я. Каждое лицо словно било меня ножом, выпуская с кровью воспоминания о людях, которых мы обманули, пока отец носил эти маски.
– Все наши цели были предателями ставов, – сказал он.
Он говорил, что мы работали ради денег. Чтобы выжить. Скольких из них Бреган знал? Сколько потерь я принесла в его жизнь, в жизни других реформистов?
– Зачем ты брал меня с собой? – всхлипнула я. Если он прятал меня от ставов, так зачем использовал в работе?
– Потому что ты была хороша, – сказал отец, переходя на медовый гвинский акцент мистера Финвейнта. – Вместе мы зарабатывали больше, чем я бы смог один. На эти деньги мы могли бы сбежать. Но теперь это уже невозможно. – Он положил руку на мою щеку, и когда я подняла взгляд, на меня смотрело строгое, но любящее лицо, за которое я цеплялась всю жизнь. – Дай ставам то, что они хотят, и мы сможем уйти отсюда. Но если откажешься, тебя повесят. А я не хочу видеть тебя на виселице, Фири.
Ласковое прозвище сомкнулось ошейником на сердце. Несколько лет назад я бы растаяла, позволила мистеру Финвейнту убаюкать меня рассказами, раскрасить реальность в новые краски, взбить для меня перину из лжи. Но теперь я видела, что таилось за занавесом. И ему больше никогда было меня не провести.
– Не сработает, – выдохнула я. – Афина мертва, забыл?
От пощечины меня качнуло, щека вспыхнула огнем, но я не почувствовала ничего из этого за ревущим пламенем ярости, выжигающим из меня все остальные эмоции.
Ключ к цели хранится в самых потайных желаниях твоей жертвы.
Я была жертвой отца. Он умолял, чтобы его пустили ко мне, дали меня «убедить», чтобы спасти собственную шкуру. А это означало две вещи: ставам от меня было что-то нужно, а отец не мог меня отсюда вызволить. Если я хотела найти Брегана, то отец не был мне нужен. Только мешался под ногами.
– Охрана! – закричала я.
В поле зрения появился нодтакт, словно акула в ночной воде.
– Дайте мне поговорить с кем-нибудь.
– Фирин, – сказал отец, – не надо.
«В этом мире каждый сам за себя. Ты тоже». Его же собственное правило.
Если я хотела выбраться отсюда, мне нужно было сделать это самостоятельно.
Нодтакт жестом сказал мне подойти. Девушка из ставских тюремщиков заломила мне руки за спину и вывела в тесный темный коридор. Между каждым вдохом и выдохом меня трясло. Вонзив ногти в ладони, я осмотрелась по сторонам.
Каменный коридор, полный камер, большинство с железными дверьми. У последней из них нодтакт позвенел ключами. Если отсюда и был выход, то в прямо противоположном конце коридора. Ускользнуть бы не получилось. Нужен был рычаг давления. Может быть, информация?
От комнаты допросов несло гниющей смертью. Посередине стоял небольшой стол и два стула, освещенные одной свечой. Охранница усадила меня на один из стульев и ушла, оставив наедине с грузным нодтактом. Тот сел.
– Чего вы хотите? – требовательно спросила я.
Он смотрел на меня поверх иллюзорной бороды, совершенно нечитабельный. Кривой шрам мерцал на свету. Тишина затягивалась, начинала звенеть.
– Можешь звать меня Эзнур, – сказал он.
Поддельное имя наверняка. Были ли у нодтактов вообще настоящие? Я присмотрелась к его щербатому лицу. Всегда хорошо читала людей. Даже у отца были свои слабости. Но этот мужчина был непробиваемой статуей.
– Вам нужна информация о реформистах, – предположила я.
– О нет, это нас не интересует.
Я сцепила вместе потные пальцы:
– Тогда что вам нужно?
– Ты.