Тридцать четыре дня мне потребовалось, чтобы вырваться из спальни.
Тридцать четыре дня прошло с тех пор, как я увидела отца с Эсмаи и он запер меня в комнате. Тридцать четыре дня я слушала, как на улице реформисты сражаются со ставами. Я снова и снова колотила по половой доске, которую умудрилась оторвать и всадить между дверью и косяком. Умоляла: Пожалуйста. Отца не было дома, но кто знал, когда он собирался вернуться.
Хрясь. Поставленный на дверь замок наконец-то отлетел. С оглушительным грохотом я вывалилась в кухню и заморгала, щурясь от тусклого света. За окном пылал закат. Столько дней в кромешной темноте, прерываемой лишь визитами отца с едой и чистым горшком. Голова шла кругом от отрывков мыслей и полубредовых порывов, спутанных в одной сети из перезревшей ярости.
Умыться. Надо умыться.
Доковыляв до отцовского умывальника, я окунула руки в ледяную сточную воду. Сжеванные до мяса ногти жгло, но я упрямо соскребла с себя засохший пот и слезы. Утерев грязные холодные капли с подбородка рукавом свитера, заставила себя сделать глубокий вздох.
Нужно было убедиться, что Бреган еще был жив.
Целый месяц моими единственными соседями были крики и звуки выстрелов. Каждую ночь меня в кошмарах преследовал вид его тела, болтающегося на мосту над каналом. Но реформисты продолжали бунтовать, от рассвета до заката, а значит, они еще держались. Их не победили. Надежда не была потеряна.
Он жив, повторяла я себе, как мантру. Просто обязан быть жив.
Но я понятия не имела, что отец мог сделать с Эсмаи.
Отвернувшись от последствий своего побега, я кинулась вниз по общей лестнице. Ноги подкашивались от долгого бездействия. Если Бреган где и был, то на руинах завода с театром. Там реформисты всегда собирались во время забастовок.
Выбегая со Дна, я наглоталась дыма и болезненно прокашлялась. Рассвет подсвечивал мутные облака, раскрашивая все в оттенки оранжевого, но на улицах никого не было. Ни бунтарей, ни ставов, ни обычных горожан.
К тому моменту, как я добралась до тихого, пустого спичечного завода, узел в животе уже натянулся с такой силой, что меня едва не стошнило. Шагнув в темную пасть развалин, я изо всех сил прислушалась, пытаясь различить что-то кроме собственного свистящего дыхания. Смех донесся издалека по коридору, ударил меня, словно волной, такой прекрасной, что пришлось опереться о стену, смаргивая слезы.
Труппа была в порядке.
А значит, и Бреган мог быть в порядке.
Следуя за голосами, я дошла до дверей, за которыми мелькали яркие огни и тени. Гримерка. Я остановилась. Все эти тридцать четыре дня только и думала о том, как добраться до Брегана, но не о том, что делать, когда наконец-то его найду. Что я собиралась ему сказать?
За моей спиной шаркнули чьи-то ботинки, и я подскочила.
– Аза Вота? Вы в порядке? – сверху вниз на меня смотрел Тэз.
В горле встал комок. Столько месяцев спустя он все еще помнил мое имя.
– Брегана ищете? Я позову, подождите тут.
Я немного осела, привалившись к стене. Несмотря на жуткую усталость, вены словно покалывало иголками. Рано или поздно отец вернется домой. Найдет ли он меня здесь?
– Фирин? – Шепот Брегана разодрал в клочья мое и без того распадающееся на нитки сердце. Стоя в свете гримерной, в наполовину застегнутом костюме, лохматый, он был моим домом.
Колени подкосились. Он внезапно оказался совсем рядом, целуя мой лоб, мои глаза, утирая слезы с моих щек.
– Фирин. – Его голос сломался. – Где ты была? Ты не пришла на спектакль, я не смог тебя найти. Ходил к тебе домой, но тебя там не было. Даже проверял хлопковую фабрику, не нашел твоего отца. Что случилось? – В тусклом коридоре он казался худым, с заостренными чертами.
– Твоя ма в порядке? – спросила я. – А па?
Его подбородок задрожал.
– В порядке. Но столько народу погибло. Таиру… убили.
Я вцепилась в рукава его рубашки.
– Ч-что?
– Накрыли ее на рыбацкой пристани, вместе с десятком других женщин с мыльного завода.
Милая, добрая Таира. Я представила ее с нами на крыше, сияющую на солнце, терпеливо показывающую нам танцевальные па, любяще держащую на руках дочь. И она была мертва. Это слово отскакивало от стенок черепа, словно мячик. Я много смертей видела в Луисонне, но никогда не знала мертвых лично. Раньше мне всегда было плевать. Сердце сжалось.
– А Финнин как?
– В порядке. С отцом. – Он утер лицо. – Но это кошмар какой-то. С тех пор как ставы сожгли тот жилой дом, все только и хотят что крови, но никак не могут договориться, насколько много.
– Жилой дом? – пробормотала я.
– Квартиры при шляпной фабрике. – Увидев мой взгляд, он моргнул. – Фирин, ты где была?
– По местам! – прогремел по коридору глубокий голос Мезуи. – Двухминутная готовность. Бреган? Где Бреган?
– Вы все еще играете? – спросила я. То, что спектакли продолжались, казалось чем-то невероятным.
– Сегодня последний, – сказал он, прижимаясь лбом к моему. – Финальный акт остался. Но я могу и…
– Нет, иди, – сказала я.
Его пальцы впились в мои бока, словно готовые вытащить меня на сцену вместе с ним. Отчасти мне даже хотелось ему это позволить. Но если бы он испортил постановку из-за меня, то плакал бы мой шанс напроситься к Мезуе в труппу.
– Ты нужен им, – заставила я себя сказать. – Буду на балконе. Потом найдемся. – Оторвала его пальцы от своей талии. Пообещала: – Никуда не уйду.
На балконе было так тесно, что я едва смогла протолкнуться к ограде и просунуть ноги между прутьями. Свет погас. Зрители затихли. Но когда прожектор снова вспыхнул, то осветил совсем не спектакль.
В центре сцены стояла Мезуя в современном облегающем платье.
– Добрый вечер, – сказала она. – Поверьте, мы горим желанием продолжить «Месть Скарнти», но перед этим я имею честь представить вам барона Ихана Хулея. Поприветствуем на сцене.
Моя ладонь сама собой взлетела ко рту, когда изящный барон с глазами цвета океана отсалютовал цилиндром залу. Неужели реформисты наконец-то договорились с ним о сотрудничестве? Кожу начало покалывать. Если они решат по-настоящему попытаться свергнуть ставов, будет ли участвовать в этом Бреган?
– Добрый вечер, леди и джентльмены, – сказал барон.
Рабочие и зеты прожигали его взглядами, напряженные, как овцы перед волком.
– Друзья, я не буду отрицать, что мы с вами очень разные. Но в то же время мы очень похожи. Мы все знаем боль поражения, но продолжаем сражаться. Это наши острова. Мы посвящаем островам Икет свои жизни, в то время как ворставский император сидит на троне за тысячи миль на другом берегу моря и затягивает туже ставский поводок на нашем горле. Там, снаружи, – он взмахнул цилиндром, – сотни рабочих, пахавших на износ ради успеха этого города, сейчас умирают во имя простейших требований, ради справедливых зарплат и налогов. И ничего не получается. Потому что они действуют мелко.
Словно разряды в воздухе перед грозой, в комнате затрещал шепот. Я прижалась к прутьям ограды.
– Предлагаю сотрудничество. Между мной и вами. – Медленно развернувшись на каблуках, барон Хулей заглянул в глаза каждому зрителю. – Если права не даются честно, их нужно отбирать силой. Нельзя требовать от капитана того, чего он дать не готов. Его нужно сместить. И этот корабль, – он выкинул руку с цилиндром перед собой, – Луисонн, это наш корабль, на котором…
Вечер разорвало звуком выстрела.
Барон Хулей отлетел в сторону, тяжело падая на сцену. Я ударилась лбом о перила. Спустя секунду он пошевелился, с трудом поднялся на ноги, выставив согнутую руку перед собой, словно щит. Между складками голубого пиджака расплывалось алое пятно, марая белую рубашку.
Из теней хлынули ставские солдаты.
Они заполонили собой сцену. Грохнул еще один выстрел, потом взметнулись крики, и все кинулись бежать, пихаться, отчаянно прорываться к выходу. Я вскочила на ноги. Нужно было найти Брегана. Кто-то толкнул меня на перила, и я посмотрела вниз.
Сердце остановилось.
Отец, Рестув в ставской униформе, смотрел на меня из самого центра хаоса. Наши взгляды встретились, и он опустил пистолет. Его губы скривились. Все во мне отшатнулось от него: вверх, назад, куда угодно, лишь бы подальше. По венам разлился ужас.
Нет, нет, нет. Что тут делал отец?
Присоединившись к убегающей толпе, я кинулась прочь по коридору, спотыкаясь о незаметные в темноте препятствия, врезаясь в стены, задевая углы на поворотах. Повсюду паниковали люди, их ужас эхом отдавался от стен. Ставы наступали. За углом замерцал ряд окон. Я дернула одну из створок и перекинула ноги через подоконник, пытаясь найти землю.
Где-то неподалеку кто-то закричал.
А потом все мое зрение заволок черный цвет нодтактской униформы. В талию вонзились пальцы.
– Вот и крысы с корабля бегут, – сказал глубокий ставский голос.
Кости словно молнией прошило.
– Отпустите меня! – завизжала я, царапая и пиная толстую, непробиваемую кожу.
Крякнув, мужчина резко развернул меня и приложил головой о кирпич. Перед глазами заплясали искры, меня повело вбок. Когда я попыталась бежать, он схватил рукав моего свитера и порвал его, раздирая ворот. Холодный ночной воздух обхватил плечи, украл из рук все тепло. На голом плече сомкнулась рука. Прямо на метке иллюзии.
– Ну, ну, – хрипло сказал он, хватая меня за подбородок. Тот самый нодтакт с кривым шрамом. – И какого это черта ты от меня…
– Фирин! – раздался крик отца, полный эмоции, которой я никогда от него слышала.
Нодтакт широко распахнул глаза. Посмотрел в направлении отцовского голоса, потом опять на меня. Когда отец снова прокричал мое имя, оскал этого мужчины был способен заморозить океаны.
– Быть не может, – прорычал он, а я понятия не имела, о чем он говорит.
Пока в сантиметрах от моего лица он весь не пошел волнами. Его волосы побелели, пропала борода. Затем, не пошевелив и мускулом, он округлил лицо, сделал волосы темными. Снова и снова он превращался.
Иллюзия.
Я обмякла в его руках. У нодтакта была иллюзия.
– Фирин, где ты? – Из-за угла выскочил отец.
Нодтакт развернул меня, зажимая в захват мускулистой рукой. Отец затормозил, останавливаясь на месте.
– Ты, – сплюнул в его сторону нодтакт и встряхнул меня. – Ты все это время прятал нашу собственность.
Рестув приоткрыл рот. Я смотрела в светлые карие глаза, в единственное постоянство в моей жизни, умоляла его хоть о каком-то намеке, что я что-то поняла не так. Но его взгляд был бескрайним небом, полным мерцающего отчаяния. Ничего страшнее я в этой жизни не видела.
Когда рукоять пистолета встретилась с моим виском, я не сопротивлялась. Не могла. Не чувствовала собственного тела.
Отец был нодтактом.