Лужов появилась ночью, после дождя, который был немного печалени, но очень щедри. Она не выбирала место, а просто плюхнулась во двор между качелями и стареньки-престареньки велосипедом.

– Ну и што теперь? – спросила себя Лужов. – Я – просто мокри. Хто меня полюбит?

Ето могла быть грюстни сказощка, но неть.

Патамущтя на рассвете к ней подошел воробей. Глянул в водищку и ахнул:

– Батюшки, а я ведь почти ястреб-арель! Гляньти на ети перущки!

И улетел, на удивление горда-прегорда. Потом пришел маленьки-премаленьки мальчик. Долго-предолго стоял и блюбовался из глазов.

– Я жы похож на лыцаря, – прошептал он. – В доспехах из солнечных зайчиков. Надо же. Ухтыщка!

Потом прибежала собащка. Увидела свое отражениев, залаяла, испугалась, снова залаяла – и вдруг залилась счастливи-прещастливи хохотом. Вай, то есть лаем. Лужев засмеялась тоже, тока тихонечко-претихонещка, вот так блым-блым волнами и солнещни зайчиками.

– Может, я и не зеркалов, – подумала она. – Но я могу быть отражением другого мира. Того, где ты – смелее, смешнее, красивее. Ето так здорова!

Прошел день. Лужа то становилась маленьки, то снова делола расширени от восторгов. Иногда она ловила в себя небов, иногда – сапощки прохожих никчемни. Все, кто заглядывали в нее, уходили немного другими. Более щастливи, панимаищ своей башкой?

– Блин, а если я скоро высохну? – грустно подумала лужев ночью.

Стареньки велосипед скрипнул рядом поддержувающе:

– Ну и щто? не грусти, дарагая лужев. Зато ты была. Ты сделола, щто шмогла. Это уже отражениев щастья.

И вдруг капнул последни робки дождик. Лужев расширилась чуть-чуть, как сердещка от добрых словей.

– Ну тогда еще немного поотражаю, – решила наша лужев.

И сделала проходяще мимо кошищку похожей на тигрицу. Воть так ррррррррррррррррррррр.

Шпокойной тебе нощи и обнимашек!