Но страх всё ещё цеплялся за края сознания, как тень, не желающая уходить.

Высокий мужчина вернулся не скоро. Сначала Яна услышала лишь приглушённые шаги — тяжёлые, будто каждый шаг давался ему с усилием. Затем в проёме двери показалась его фигура. Он нёс на плече… Пашку.

Пашкины руки безвольно болтались, словно плети, голова моталась из стороны в сторону при каждом движении. Глаза были закрыты, лицо — бледное, почти серое в сумеречном свете. Он был голым, как и она, в накинутом на тело покрывале. Такие же стертые в кровь запястья и щиколотки.

Мужчина аккуратно положил его на траву рядом с Яной и выпрямился. Его грудь тяжело вздымалась, на лице проступили капли пота, но взгляд оставался твёрдым.

Яна встрепенулась. Медленно, будто боясь поверить в реальность происходящего, протянула дрожащую руку к голове Пашки. Пальцы осторожно коснулись его волос, головы — всё ещё тёплой, всё ещё живой. Она начала гладить его, сначала неуверенно, потом всё настойчивее, словно пыталась передать ему через прикосновение свою волю к жизни.

— О, господи, ещё один? Сколько их там? — едва слышно прошептал мужчина у забора. Его голос дрогнул — то ли от того, что он был ранен, то ли от осознания произошедшего здесь.

Высокий глухо ответил:

— Семь… И только эти двое живы…

Светловолосый мужчина тяжело выдохнул. Звук вышел долгим, прерывистым, будто он пытался выпустить вместе с воздухом весь ужас и груз, что давил на плечи.

Рука Яны задрожала сильнее при этих словах. Она продолжала гладить Пашку по волосам, но теперь её движения стали судорожными, рваными. По щекам снова бежали слёзы — тихие, беззвучные, стекая по подбородку и падая на траву. Она хотела что‑то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого она наклонилась, прижалась лбом к его виску, шепча беззвучное «живи», повторяя это снова и снова, как заклинание.

В воздухе повисла тяжёлая тишина.. Ночь окончательно вступила в свои права — небо стало почти черным, звёзды зажглись ярче, а тени вокруг сгустились, превращая окружающий мир в причудливую мозаику света и тьмы.

Глава 20. Завтра начинается сегодня

Из дневника Ани Михайловой:

«Они вернулись. Дима и Денис. Оба ранены — вид у них измождённый, одежда в грязи и пятнах крови, лица осунулись, под глазами залегли тёмные круги.

Дима легко отделался: пуля лишь зацепила плечо, содрала кожу, оставив длинный багровый след. Он пытается отшучиваться, говорит, что «чуть не стал героем боевика», но я вижу, как он периодически морщится, когда неосторожно задевает рану. Несмотря на это, держится бодро — видимо, адреналин ещё не отпустил.

С Денисом сложнее. Рана серьёзная: пуля вошла в правое плечо и вышла с другой стороны, задев мышцы. Он потерял много крови — лицо бледное, почти прозрачное, губы пересохли. Когда его укладывали на диван, он едва не потерял сознание от боли. Сейчас лежит, прикрыв глаза, дышит поверхностно. Но стоит Матвею подойти — слабо улыбается. Видно, что безумно рад видеть брата трезвым: в его взгляде столько тепла и облегчения, что сердце сжимается. Матвей не отходит от него ни на шаг — сидит рядом, держит за руку, время от времени поправляет одеяло, словно боится, что Денис исчезнет, если он отвлечётся. Сделала, что могла. Но с нашими возможностями это ничтожно мало. Надо искать больницу, нужны инструменты и много чего ещё для таких операций.

Дима нашёл машину — старый внедорожник, который чудом оказался на соседней улице. Он гнал как сумасшедший, чтобы как можно быстрее доставить Дениса и спасённых детей в безопасное место. Его руки до сих пор в пятнах грязи и крови — то ли своей, то ли чужой. Он отказывается отдыхать, пока не убедится, что все в порядке.

Они нашли двоих подростков — Пашу и Яну — в логове маньяка. Дети выглядят так, будто прошли через ад: запястья и щиколотки обоих стёрты до мяса, в глазах — пустота. Паша пока без сознания. Яна вздрагивает от каждого звука, её руки дрожат, а на щеках — следы высохших слёз. Она молчит, словно слова застряли где‑то глубоко внутри, не в силах вырваться наружу. Сидит возле Паши, внимательно вглядываясь в его лицо и держит его руки в своих руках.

Я смотрю на них, и сердце сжимается при мысли о том, через какой дикий ужас прошли эти дети. Глаза Яны — как два бездонных колодца боли, в которых утонула вся радость жизни. Хочется обнять её, сказать, что всё позади, что теперь она в безопасности, но боюсь, что слова не дойдут до неё сейчас.

Лена пытается с ней разговаривать — тихо, мягко, подбирая каждое слово. Она садится рядом, берёт её за руку, смотрит в глаза, пытается вызвать отклик. Но пока безрезультатно: Яна словно заперта в своей внутренней тюрьме, из которой не видит выхода.

Надеюсь, что ей удастся вернуть этим детям частичку себя. Что со временем они смогут снова улыбаться, смеяться, мечтать. Что раны в их душах заживут так же быстро, что и на теле. Но сейчас главное — дать им время. Время, чтобы осознать: кошмар закончился. Время, чтобы поверить, что они живы».

_______

Дима, Дима… Мой мужчина… А мой ли? Задаю себе этот вопрос каждый день, и каждый раз внутри что‑то обрывается. Наверное, нет. Понимаю, что это эгоистично — требовать от него, чтобы он постоянно был рядом. Но как удержаться? Как не хотеть этого тепла, этой уверенности, которую он дарит одним своим присутствием?

Он побыл рядом всего один день — короткий, драгоценный миг, когда мир словно замер, позволяя нам просто быть. Мы сидели у окна, пили чай, говорили ни о чём и обо всём сразу. Я ловила каждое его слово, каждый взгляд, каждую улыбку. А потом… Потом он объявил, что идёт освобождать людей из рабства.

Это был удар. Резкий, как пощёчина, выбивающий воздух из лёгких. Я стояла, не в силах пошевелиться, а в голове билась одна мысль: «Опять…»

Я видела, как пошатнулась Карина после его слов. Её лицо вмиг стало бледным, глаза наполнились слезами. Она всегда была сильной, но в тот момент её решимость рассыпалась, как хрупкое стекло. Он так уверен, что с ним ничего не случится, что это пугает до дрожи. Как можно быть настолько спокойным перед лицом такой опасности?

Карина плакала, кричала, умоляла. Её голос срывался на всхлипы, руки дрожали, когда она хватала его за руки, пытаясь удержать. Но он остался непреклонен. Мягко, но твёрдо, как он умеет, успокоил её. Прижал к себе, погладил по волосам и сказал, что ему ничего не угрожает. Его голос звучал так уверенно, что на мгновение даже я поверила. Но только на мгновение.

Я даже не стала возражать. Понимаю, что это бесполезно. Слова растворятся в воздухе, как дым, а он всё равно сделает по‑своему. Потому что для него это не просто выбор — это долг. Это то, что он считает правильным, то, ради чего готов идти вперёд, несмотря ни на что.

С ним ушли практически все мужчины. Остались лишь те, кто не мог идти: раненый Денис, который ещё не оправился после боя, Матвей — он ещё не оправился от запоя, руки его дрожат до сих пор, — и Виктор Алексеевич с Егором.

Светлана тоже уехала с мужчинами. Перед отъездом она коротко, без лишних слов, объяснила свой выбор: «Я когда‑то проходила курсы первой медицинской помощи. Там могут понадобиться мои руки». В её голосе не было ни пафоса, ни желания произвести впечатление — только твёрдая уверенность человека, который знает: он может быть полезен.

Я рвалась поехать сама. Мысль о том, что я остаюсь в тылу, когда там, за горизонтом, идёт бой, рвала душу на части. Как могла бы быть там, рядом с "ним".

Но реальность безжалостно вернула меня на место. Здесь — раненый Денис. Его бледное лицо, прерывистое дыхание, лихорадочный блеск глаз. Каждый раз, когда он пытается приподняться, на лбу выступают капли пота. Он держится, старается шутить, но я вижу: силы на исходе.

Ему нужна моя помощь. Не абстрактная, не «когда‑нибудь», а прямо сейчас. Сменить повязку, проверить, не воспалилась ли рана.

Иногда, когда Денис засыпает, я подхожу к окну. Смотрю на дорогу, по которой они ушли, и представляю, как там сейчас: жара, пыль, напряжённые лица, звуки шагов, шорох листвы. Пытаюсь угадать, где они сейчас, что делают, всё ли в порядке.

А потом раздаётся слабый стон Дениса, и я возвращаюсь. К реальности. К своей роли. К тому, что здесь и сейчас я тоже нужна. Может, не так ярко, не так заметно, как там, но без меня — нельзя.

Так и живу: между желанием броситься в бой и осознанием, что мой бой — здесь. У постели раненого.

Теперь в доме тишина. Тяжёлая, гнетущая. Мы все ждём. Ждём новостей, ждём возвращения, ждём чуда. И я снова задаю себе этот вопрос: «Дима, мой мужчина… А мой ли?» И снова не нахожу ответа.

_________

Яна… Эта девочка, бедный ребёнок. Смотришь на неё — и сердце рвётся от боли. Она буквально приросла к Паше, не отходит от него ни на шаг, будто он — единственная нить, связывающая её с реальностью.

Когда Паша наконец пришёл в себя, это было страшно. Он резко распахнул глаза, и из его груди вырвался такой вопль ужаса и отчаяния, что у всех в комнате кровь застыла в жилах. Звук был нечеловеческий — смесь звериного рыка и какого-то детского плача, от которого мороз шёл по коже. Я до сих пор, вспоминая, чувствую, как внутри всё сжимается, а по спине пробегает ледяной озноб.

В этот момент Яна не растерялась. Она мгновенно ухватила его лицо своими тонкими, дрожащими пальцами, прижала ладони к его щекам, заставляя смотреть на неё. Её губы без остановки шептали что‑то ласковое, бессвязное, но полное нежности: «Пашка, я здесь, ты со мной, всё хорошо, ты жив, ты выжил…» Голос её дрожал, но в нём звучала такая непреклонная вера, что это, казалось, проникало в самую душу.

Паша замер. Его взгляд, до этого рассеянный и безумный, постепенно сфокусировался на её лице. Он всматривался в её глаза, словно пытался убедиться, что это не сон, не видение. Потом резко выдохнул — длинный, судорожный выдох, будто выпускал из себя весь скопившийся ужас. И вдруг прижал её к себе с такой силой, что, казалось, хотел раствориться в этом объятии. Его плечи дрожали, а глаза, обводящие комнату, были полны животного страха — он всё ещё не до конца понимал, где находится.

С тех пор они не разлучаются ни на минуту. Яна спит рядом с ним — не на кровати, а прямо на полу, подстелив плед, чтобы в любой момент дотянуться до него рукой. Ест вместе с ним, почти не притрагиваясь к еде, лишь механически пережёвывая кусочки. Постоянно гладит его руки, лицо, волосы — каждое прикосновение как проверка: «Ты здесь? Ты со мной?» В её движениях столько нежности и тревоги, что это разрывает сердце. Иногда она замирает, всматриваясь в его глаза, будто боится, что он снова уйдёт в ту тьму, откуда его едва вытащили.

Лена продолжает с ними беседовать. Она приходит каждый день, садится рядом, говорит тихо, размеренно, подбирая слова, как хрупкие драгоценности. Пытается достучаться до их замутнённого горем сознания, вернуть им ощущение реальности. Иногда кажется, что её слова проскальзывают мимо, не оставляя следа. Но я верю — рано или поздно они найдут путь к их душам.

Надеюсь, что у неё получится вытащить их из тьмы. Потому что, глядя на них, я понимаю: они выжили физически, но их души всё ещё там — в том аду, откуда их вырвали. И чтобы вернуться к жизни, им нужно не только время, но и чья‑то тёплая рука, ведущая их обратно.

________

Егор тенью следует за Кариной, куда бы она ни пошла. Его фигура то возникает в полумраке коридора, то мелькает у окна — он двигается почти бесшумно, словно боится нарушить хрупкую тишину, которой Карина окутала себя, как защитным коконом.

А она… она не замечает ничего. Взгляд её где‑то там — за горизонтом, рядом с отцом, ушедшим в неизвестность. Слова застряли в горле, и даже привычные «доброе утро» или «чем помочь?» не срываются с её губ. Она почти ни с кем не разговаривает — лишь изредка кивает в ответ, будто машинально подтверждая своё присутствие в этом мире.

Чаще всего её можно найти у окна или на крыльце. Она стоит, обхватив себя руками, словно пытается удержать внутри ту бурю, что рвётся наружу. Взгляд устремлён в ту сторону, куда ушёл отец — туда, где дорога скрывается за лесом, где небо сливается с землёй. В её глазах — не просто тревога, а глубокая, всепоглощающая тоска, от которой сердце сжимается.

Я понимаю её. Потому что мои мысли тоже там — рядом с "ним". В голове крутятся одни и те же вопросы: «Где он сейчас? Что с ним? Вернётся ли?» И каждый раз, когда ветер шелестит листвой, мне кажется, что это шаги….

А Егор… он следит за ней влюблённым взглядом. В его глазах — нежность, тревога и отчаянная надежда. Он пытается разговорить её, отвлечь: то принесёт чашку чая, то предложит пройтись, то начнёт рассказывать что‑то о детстве, надеясь вызвать улыбку. Его голос звучит мягко, почти робко, будто он боится спугнуть её, как пугливую птицу.

Но пока все его усилия остаются незамеченными. Карина не отталкивает его, нет — она просто не видит. Её сознание где‑то далеко, за пределами этого дома, этих стен, этих заботливых рук, тянущихся к ней.

Иногда Егор замирает на мгновение, глядя ей вслед, и в его взгляде читается не только любовь, но и боль — от осознания, что сейчас он бессилен. Что никакие слова, никакие жесты не смогут вернуть её из той бездны, куда она ушла вслед за отцом.

Он продолжает следовать за ней — потому что не знает другого способа быть рядом. Потому что надеется: однажды она обернётся, увидит его глаза, полные преданности, и поймёт — она не одна.

________

Ольга… Странная женщина. Никак не могу понять её. Она двигается по дому словно призрак — бесшумно, отстранённо, с этим своим неизменным блокнотом в руках. Время от времени останавливается, пристально смотрит на кого‑то и задаёт свои странные вопросы: «Как вы ощущаете себя в этом новом мире? Что чувствуете, когда просыпаетесь? Есть ли у вас надежда?»

Её интонация ровная, почти бесстрастная, будто она не разговаривает с живыми людьми, а фиксирует данные для какого‑то холодного эксперимента. Когда она произносит: «Я пишу книгу. Историю для будущих поколений», — в голосе звучит нечто среднее между пафосом и отчаянием. И это одновременно и смешно, и грустно.