«Ладно, с ними со всеми позже разберусь», — решил Мясник, подавляя желание выйти из укрытия и поставить их на место прямо сейчас. Но нет — сначала нужно завершить то, что он начал.

Он развернулся и двинулся обратно тем же путём — вдоль забора, сквозь тень кустов, растворяясь в сгущающихся сумерках. Каждый шаг отдавался в сознании чётким ритмом: "раз — два — раз — два". В голове уже складывался план — как наказать нерадивых подчинённых, как вернуть контроль над ситуацией.

Солнце клонилось за горизонт, оставляя на небе багровые разводы. Тени удлинялись, превращаясь в зловещие силуэты, а воздух наполнялся прохладой и запахом приближающейся ночи.

______

Денис быстро скидывал вещи в рюкзак — бинокль, флягу, остатки еды, карту с пометками. Движения были резкими, но точными: каждая секунда на счету. Затянул шнурок, перекинул лямки через плечи, проверил, не болтается ли что‑то лишнее. Любой шорох мог спугнуть маньяка.

Дмитрий уже двинулся вперёд, едва заметным жестом показав: «За мной». Он пригнулся, скользя между деревьями, почти сливаясь с сумеречной тенью. В глазах — сосредоточенность, в каждом движении — расчёт. Он боялся упустить Мясника, но ещё больше боялся ошибиться.

Они бежали, стараясь шуметь как можно меньше. Ноги то и дело натыкались на корни, скрытые под слоем опавшей листвы, но оба ухитрялись обходить их или перепрыгивать, не сбавляя темпа. Ветви цеплялись за одежду, но они не обращали внимания — только вперёд, только за целью. Дыхание становилось тяжелее, но они сдерживали его, выдыхали через нос, стараясь не нарушать тишину леса.

Фигура Мясника маячила между деревьями — то появлялась, то исчезала за стволами. Он двигался уверенно, словно знал каждый метр этой местности. Его силуэт, тёмный на фоне угасающего неба, то вытягивался в длинную тень, то растворялся в густых зарослях.

Наконец Дмитрий сбавил темп. Он поднял руку, подавая знак Денису. Тот мгновенно замер, прижался к широкому дубу, переводя дыхание. Дмитрий осторожно выглянул из‑за ствола, наблюдая за удаляющейся фигурой. Он не хотел, чтобы Мясник их заметил — ни сейчас, ни позже.

Внутри у Дмитрия бушевала буря. Ему отчаянно хотелось пристрелить Мясника прямо сейчас — достать пистолет, прицелиться, нажать на спусковой крючок. Один выстрел — и всё закончится. Но он сдержался. Разум взял верх над эмоциями.

Он решил проследить, куда тот так быстро рванул, едва помаячив у своих владений. Возможно, Мясник направлялся к тайному убежищу, к месту, где держал жертв или к складу оружия — к чему‑то, что могло дать ключ к его замыслам. Дмитрий понимал: терпение сейчас важнее импульсивности.

Он кивнул Денису, указал направление. Они продолжили слежку — медленно, осторожно, шаг за шагом, держась в тени деревьев, сливаясь с лесом. Каждый шорох заставлял их замирать, каждый скрип ветки — прислушиваться. Но они шли. Потому что теперь Мясник был не просто целью — он был нитью, ведущей к разгадке.

Слежка привела их к очередному дачному посёлку — типичному для этой местности: одноэтажные домики с крышами из шифера, узкие улочки, заросшие по краям лопухами и крапивой. Таких посёлков в округе было немало, и это усложняло задачу — Мясник мог затеряться среди одинаковых заборов и калиток.

Мясник шагал широко, уверенно, явно идя уже знакомой дорогой. Его силуэт чётко выделялся на фоне закатного неба — тёмная фигура, движущаяся с холодной целеустремлённостью. Он ни разу не обернулся, не замедлился, будто знал: за ним никто не следит.

Дмитрий крался следом, стараясь сократить расстояние, но при этом не выдать себя. Каждый шаг он выверял с точностью хирурга: сначала носок, потом вся подошва, ни одной хрустящей ветки под ногой. Денис шёл следом, держась чуть левее, прикрывая напарника.

Скоро впереди замаячил дом — обычный, ничем не примечательный, огороженный невысоким забором из штакетника. Высокое крыльцо с небольшим навесом выглядело ухоженным: выкрашенные доски, аккуратные перила, пара глиняных горшков с засохшими цветами. Всё это создавало обманчивое впечатление мирной загородной идиллии.

Мясник хлопнул калиткой — звук раздался резко, как выстрел, — и направился к крыльцу.

Мысли Дмитрия заметались: «Если он сейчас зайдёт в дом, то вытащить его оттуда будет сложно. Что‑то в этом доме явно важное для него, раз он так спешит!»

Дмитрий принял решение молниеносно.

Мясник поставил ногу на первую ступеньку крыльца, когда Дмитрий, выбежав из‑за кустов, в несколько широких прыжков достиг калитки. Сердце колотилось в ушах, но движения были чёткими: рука с пистолетом уже вытянута вперёд. Он коротко выдохнул — и нажал на курок.

Глухой выстрел разорвал вечернюю тишину. Мясник с криком упал, хватаясь за правую ногу. Кровь тут же пропитала ткань брюк, растекаясь тёмным пятном.

Дмитрий распахнул калитку, вбегая во двор. Его догонял Денис — он уже снял с плеча автомат, держа его наготове.

И тут случилось несколько событий сразу.

Мясник, несмотря на ранение, действовал с поразительной скоростью. Правой рукой он выхватил пистолет из‑за спины, вскинул руку — и выстрелил. Пуля обожгла левую руку Дмитрия. Он дёрнулся, чувствуя, как горячая волна боли прокатилась от плеча до кончиков пальцев, но не опустил оружие. Поднял свой пистолет, целясь точнее.

Мясник выстрелил ещё раз. Дмитрий тоже нажал на курок. Два выстрела слились в один — резкий, оглушительный хлопок, от которого заложило уши.

Мясник упал спиной на крыльцо. Тело ударилось о ступени с глухим стуком. А сзади коротко вскрикнул Денис.

Дмитрий обернулся на долю секунды — и сердце сжалось. Денис лежал на траве, зажимая рукой правую сторону груди. Между пальцев сочилась кровь, но он улыбался — криво, сквозь боль, но искренне.

— Держись, — бросил Дмитрий, снова переводя взгляд на Мясника.

Тот лежал неподвижно, но его рука, всё ещё сжимавшая ствол, едва заметно подрагивала, пальцы пытались нажать на курок. Изо рта стекали ручейки крови, губы шевелились — он что‑то пытался сказать, хрипя, выдавливая кровавые пузыри. Глаза горели безумным огнём, словно даже на пороге смерти он не сдавался.

Дмитрий подошёл ближе. Его лицо было каменным, взгляд — холодным. Он вытянул руку, целясь точно в лоб. Глядя маньяку в глаза, снова нажал на курок.

Голова Мясника дёрнулась. В центре лба появилась маленькая аккуратная дырочка. Тело обмякло и застыло — теперь уже окончательно.

Дмитрий выдохнул. Воздух вышел тяжело, будто он удерживал его в себе все эти минуты. Руки дрожали, но не от страха — от напряжения, от адреналина, от осознания, что всё закончилось.

Он развернулся.

Денис всё ещё лежал на траве. Его улыбка угасла, лицо побледнело, но он смотрел на Дмитрия твёрдо.

— Жив? — спросил Дмитрий, бросаясь к нему.

— Пока да, — прошептал Денис, с трудом переводя дыхание.

Его голос оборвался, но в глазах читалась боль.

Яна впала в состояние какой‑то прострации. Она лежала, уставившись в потолок, где плясали последние отблески закатного солнца. Лучи, прежде яркие и резкие, теперь стали тусклыми, почти призрачными, а тени в углах комнаты сгустились до чернильной темноты. Сумрачный свет заполнял пространство, превращая знакомые очертания в зловещие силуэты.

В доме было сначала очень тихо — настолько, что Яна слышала собственное прерывистое дыхание и тихий стук сердца. Тишина давила, как тяжёлая плита, но именно она пугала больше всего. После того, как захлопнулась дверь, прошло, казалось, несколько часов, а может, и целая вечность.

Потом стали доноситься какие‑то жуткие звуки. Сначала — едва уловимое клацанье, будто кто‑то методично стучал зубами. Затем — шорохи. И хрипы — низкие, утробные, от которых внутри всё сжималось.

Пашка молчал. Возможно, уже умер. Яна не знала. Она даже не пыталась пошевелиться — сил не осталось. Тело стало чужим, неповоротливым, будто отлитым из свинца. Она тоже молча ждала. Ждала конца. Ждала избавления от кошмара, который, казалось, никогда не закончится.

Вдруг тишину разорвали громкие хлопки — один, второй, третий. Они прозвучали резко, оглушительно, как удары молота по наковальне. Яна вздрогнула, но даже не закрыла глаза — они уже были сухими, без слёз, без надежды. Через несколько секунд раздался ещё один хлопок — совсем рядом, так близко, что стены дома, казалось, содрогнулись.

Эти звуки были необычные, незнакомые. Не крики, не удары, а что‑то иное — холодное, механическое, от чего по спине пробежал ледяной озноб.

Потом кто‑то вошёл в дом.

Шаги — твёрдые, уверенные — раздались в коридоре. Они приближались медленно, размеренно, с каждой секундой становясь всё громче. Скрип половиц, тихий шорох одежды, дыхание — всё это сливалось в жуткую симфонию, от которой волосы на затылке вставали дыбом.

Яна попыталась сглотнуть, но во рту было сухо, как в пустыне. Она хотела закричать, позвать на помощь, но голос застрял где‑то в горле, превратившись в беззвучный стон. Её пальцы судорожно вцепились в пол, ногти царапали дерево, оставляя тонкие борозды.

Шаги остановились возле её двери.

Потом скрипнула дверь — протяжно, словно нехотя, будто сама древесина сопротивлялась вторжению.

— Пиздец, — мужской незнакомый голос выдохнул сквозь зубы, низкий и хриплый.

Яна едва повернула голову — движение далось с таким трудом, будто шея была скована ржавыми цепями. Кто‑то стремительно подбежал, и над ней склонился высокий, крепкий мужчина. Его лицо было в потеках грязи и пота, глаза — напряжённые, но не безумные, а полные тревоги. На левом плече темнело кровавое пятно, проступающее сквозь ткань футболки.

Яна безучастно смотрела на него, ещё не осознавая, что это не ОН, не чудовище. Её разум отказывался принимать реальность — слишком долго она находилась в мире страха и боли, чтобы поверить, что спасение возможно.

Мужчина присел рядом, не теряя ни секунды. Резким движением выхватил из‑за пояса нож — лезвие блеснуло в тусклом свете. Осторожно, но уверенно потянулся к её рукам, перехватил ремни на одной руке, потом на второй, двумя точными движениями перерезал их. Лезвие скользнуло так близко к коже, что Яна инстинктивно вздрогнула, но боли не почувствовала.

Потом он развернулся к её ногам, бережно, почти нежно обхватил щиколотки, будто боялся причинить ещё больше страданий. Снова нож — и ремни падают, освобождая измученные конечности.

Не останавливаясь, мужчина рванулся к шкафу, резко распахнул дверцу, начал выбрасывать вещи — скомканные брюки, свитера, какие‑то бумаги. Наконец схватил что‑то — рубашку, судя по очертаниям. Вернулся к Яне.

Осторожно приподнял её, поддерживая за спину — движения были уверенными, но не грубыми, словно он понимал, насколько хрупка сейчас её жизнь. Накинул рубашку на её плечи, стараясь укутать, защитить от холодного воздуха, пропитанного запахом крови и страха.

Затем подхватил её на руки — легко, будто она была невесомой. Яна даже не попыталась сопротивляться — сил не осталось, да и смысл сопротивляться тому, кто, кажется, пришёл спасти?

Он вынес её на улицу.

Свежий воздух ударил в лицо, заставив на мгновение зажмуриться. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, оставив на небе багровые разводы, похожие на следы крови. Яна медленно открыла глаза, и её взгляд упал на крыльцо.

Там лежал ОН — чудовище. Тело в неестественной позе, руки безвольно раскинуты в стороны. В центре лба виднелась небольшая аккуратная дыра, вокруг которой уже начала скапливаться тёмная лужица. Мёртвые глаза смотрели вверх, в небо, будто пытались что‑то сказать, но навсегда остались безмолвными.

И тогда сознание Яны пробудилось — резко, как удар молнии. Всё, что она пережила, всё, что видела и чувствовала, вдруг нахлынуло волной: крики подруг, боль, страх, безысходность. Она сжалась в комок на руках высокого мужчины, её тело содрогнулось от беззвучного рыдания. Хрипло заскулила, пряча лицо на его плече, вдыхая запах пота, крови и чего‑то ещё — живого, человеческого, настоящего.

Впервые за долгое время она почувствовала не ужас, а что‑то другое — робкую надежду, смешанную с невыносимой болью.

Мужчина бережно опустил её на траву — осторожно, словно она была сделана из тончайшего стекла. Трава оказалась прохладной и влажной от вечерней росы, но Яна едва ощутила это. Всё её внимание сосредоточилось на голосе — тихом, ровном, почти убаюкивающем:

— Посидишь здесь?

Она кивнула — движение вышло едва заметным, будто даже такая малость отнимала последние силы. Взгляд рассеянно скользнул по окружающему миру: по неровной линии забора, по тёмным силуэтам деревьев, по небу, где последние лучи заката растворялись в синеве.

Вдруг раздался ещё один голос — помягче, тоже мужской. В нём не было напряжения, только тревога:

— Жива?

Яна повернула голову. Возле забора сидел молодой мужчина. Левой рукой он зажимал правую сторону груди, по пальцам текла кровь. Его светлые волосы слегка вились на концах, а тёплые карие глаза, так похожие на Пашкины, светились сочувствием и пониманием. Он смотрел на неё с такой искренней тревогой, что в груди что‑то дрогнуло. Но уже через мгновение его взгляд переместился в сторону — туда, где у крыльца всё ещё лежал "он".

— Вот же тварь, — едва слышно выдохнул молодой мужчина, и в его голосе прозвучала и злоба, и горькое облегчение.

Высокий мужчина, который вынес Яну из дома, спросил:

— Ден, ты как? Нормально?

Мужчина у забора — видимо, тот самый Ден — слабо улыбнулся:

— Нормально, иди. Вдруг там ещё кто‑то есть.

Высокий кивнул, бросил на Яну короткий, ободряющий взгляд и вернулся в дом. Его шаги затихли за дверью, оставив после себя странную пустоту.

Яна вздохнула. Осторожно отклонилась, опираясь спиной на шершавую стену дома. Холодная поверхность слегка отрезвляла, возвращая к реальности. Она подняла взгляд в небо — оно было глубоким, темно-синим, с первыми робкими звёздами, мерцающими, как далёкие огни надежды.

Где‑то вдалеке слышались приглушённые звуки: шелест листьев, стрекот цикад. Обычный мир, который продолжал жить, несмотря на всё, что произошло. Яна закрыла глаза, пытаясь осознать, что кошмар закончился. Что она жива. Что чудовища больше нет.