Он медленно водил биноклем по фасаду, останавливаясь на каждом окне. В голове крутились вопросы: «Где он? Почему не появляется? Может, мы его упустили?» Но он гнал эти мысли прочь — сомнения сейчас были лишним грузом.

— Видишь что‑нибудь? — тихо спросил Денис, доедая остатки консервов.

— Ничего, — ответил Дмитрий, не отрываясь от бинокля.

Денис замолчал, прислушиваясь к звукам леса. Легкий ветер, шелест листьев, переливчатое пение птиц — всё это было привычно, но за этим фоном таилась напряжённая тишина, которая не отпускала.

Солнце медленно опускалось ниже, отбрасывая тени. Время тянулось, будто проверяло их на прочность.

______

Паук был в бешенстве. Разговор с Громом вывел его из себя окончательно — тот нагло, с издевательской ухмылкой заявил, что если Мясник не вернётся, то главным здесь станет "он". Кровь прилила к лицу Паука, но он не рискнул настаивать: Гром был крупнее, хладнокровнее, да и за ним стояла своя стая.

Сжимая кулаки и постукивая ими по стенам, Паук угрюмо спустился в подвал — за выпивкой. Лампочка под потолком мигала, отбрасывая рваные тени на стеллажи с припасами. Он рванул дверцу шкафа, схватил сразу три бутылки коньяка, едва не уронив их. Бутылки глухо стукнулись друг о друга, и этот звук эхом разнёсся по подвалу.

Поднявшись в свою комнату, швырнул бутылки на стол. Через пару минут рабыня, бледная и молчаливая, притащила поднос с закусками — сыр, копчёное мясо, маринованные огурцы. Паук сорвал пробку с первой бутылки, налил в стакан, не глядя, опрокинул. Алкоголь обжёг горло, но не успокоил — только подлил масла в огонь.

«Да чё он о себе возомнил, прыщ на заднице? Это, блядь, вообще ни в какие ворота не лезет…» — мысли крутились, накаляя его всё сильнее.

Он наливал снова и снова, наспех зажёвывая сыром и мясом. Стакан стукался о стол, капли коньяка падали на скатерть, оставляя тёмные пятна. В глазах постепенно поплыло, мир стал мягче, размытее — но ярость не утихала, а переродилась в пьяную, слепую отвагу.

«Нет, надо поставить его на место. Какого хуя он вякает, шавка?» — мысленно повторял Паук, подливая себе ещё.

Алкоголь придал храбрости. Паук поднялся, покачиваясь, и двинулся к двери. Ноги то и дело заплетались, но он упрямо шёл вниз, к выходу.

Пинком открыв тяжёлую дверь на улицу, он вышел, щурясь от яркого света. Воздух был прохладным, но Паук не чувствовал этого — внутри горел пожар. Он достал сигареты, дрожащими пальцами чиркнул зажигалкой, жадно затянулся. Дым ударил в лёгкие, но не принёс облегчения.

Огляделся. На воротах сегодня стоял Филин — ухмыляющийся, молчаливый, как статуя, с автоматом на плече. Паук проигнорировал его, всматриваясь в даль. Вскоре из гаража вышел Гром — в рабочей куртке..

— Э‑э‑э, Гром! Иди сюда! — голос Паука прозвучал резко, с надрывом.

Гром удивлённо поднял глаза, затем ехидно ухмыльнулся и неторопливо направился к нему.

— Чё? — захохотал он, подходя ближе. — Нажрался, как свинья?

— Тебе, бля, какое дело? Ты ваще чё? — Паук шагнул вперёд, сжимая кулаки.

Гром непонимающе поднял брови.

— С какого хуя ты решил, что ты здесь главный, а? — Паук захлебнулся словами, ярость захлестнула его с головой.

Не думая, он выхватил револьвер из кобуры и наставил на Грома. Металл в руке казался тяжёлым, но в тот момент — спасительно твёрдым.

Гром замер, взгляд стал мрачным, холодным.

— Ты чё? Ебанулся что ли? Убери ствол! — в его голосе прозвучало предупреждение, но Паук уже не слышал.

— А хрен тебе… — прошипел он, покачиваясь.

Затем, словно в тумане, поднял револьвер вверх и несколько раз нажал на курок. Выстрелы прогремели оглушительно, эхом отражаясь от стен дома, от деревьев, от ворот. Птицы взметнулись с веток. Постоял, покачиваясь, довольный собой и выстрелил ещё и ещё.

Гром рванулся вперёд. Удар — и Паук отлетел назад, ударившись о стену. Завязалась драка: кулаки, сбитое дыхание, хриплые выкрики. Паук пытался вырваться, но Гром держал его железной хваткой.

Из гаража уже бежали Шмель и Сморч. Втроём они скрутили Паука: заломили руки, прижали коленом к земле. Шмель рванул ремень, другой достал верёвку.

— Успокойся, дурак! — рявкнул Шмель, затягивая узлы на запястьях.

Паука подняли, поволокли в дом. Он мычал, пытался брыкаться, но силы уже иссякали.

Филин, всё это время стоявший на воротах, лишь угрюмо наблюдал. Он не сдвинулся с места, даже когда дверь дома захлопнулась за ними. Автомат в его руках оставался неподвижным.

______

Денис в бинокль внимательно наблюдал за особняком и прилегающей территорией. Его взгляд скользил по величественному фасаду с лепниной, частично скрытой разросшимся плющом, по высоким арочным окнам с витиеватыми решётками, по массивным дверям с коваными ручками.

Он отмечал каждую деталь: приоткрытую дверь гаража, тень за углом портика, движение в глубине парадного двора. Бинокль слегка подрагивал в руках — не от волнения, а от усталости: глаза уже начинали слезиться от долгого напряжения.

Дмитрий, не выдержав монотонного ожидания, присел на поваленное дерево и прикрыл глаза, подставив лицо жаркому послеполуденному солнцу. Лучи пробивались сквозь листву, рисовали на земле странную мозаику из света и тени. Воздух был напоён запахом разогретой летней травы и смолы деревьев. Он почти задремал, когда вдруг — несколько резких, оглушительных выстрелов разорвали дневную тишину.

Дмитрий вскинулся, резко выпрямляясь. Сердце застучало в груди, сон как рукой сняло.

— Это что?! — его голос звучал резко, настороженно.

Денис оторвался от бинокля, на мгновение замер, будто прислушиваясь к отголоскам выстрелов, а потом неожиданно хохотнул — коротко, нервно.

— Не поделили что‑то, видимо! — он снова прильнул к окулярам, всматриваясь в сторону парадного входа. — Но стрелял в воздух. Точно. Вижу: двое держат какого‑то… третьего. Тот шатается, руки за спиной.

Дмитрий медленно опустился обратно на ствол дерева, но глаза не закрыл. Он смотрел на игру света и тени на фасаде особняка, мысленно прокручивая варианты.

— Значит, разлад в банде, — пробормотал он. — Это нам на руку.

Денис кивнул, не отрываясь от наблюдения. В бинокле картина прояснялась: трое мужчин тащили четвертого к парадному крыльцу, ещё один стоял у кованых ворот, не двигаясь.

— Один на страже, остальные… — Денис замолчал, считая. — Трое. И того, кого ведут, похоже, связали.

— Пьянство, разборки, самодурство, — Дмитрий вздохнул. — Классика. Может сами друг друга перебьют до нашего прихода.

Солнце стояло в зените, заливая всё вокруг ярким полуденным светом. Тени стали короткими, почти прижатыми к основаниям предметов. Где‑то в кронах деревьев заливалась птица, и этот жизнерадостный щебет резко контрастировал с напряжённой атмосферой.

Денис опустил бинокль, потянулся к рюкзаку за водой. Руки чуть дрожали — не от страха, а от адреналина, от ощущения, что что‑то вот‑вот сдвинется с мёртвой точки.

— Что дальше? — спросил он, не глядя на Дмитрия.

— Ждём. — ответил Дмитрий, наконец закрывая глаза от яркого солнца.

Яна охрипла — голос сорвался на сиплый шёпот, будто кто‑то вырвал из горла последние звуки. Она больше не могла кричать, лишь беззвучно раскрывала рот, пытаясь выдавить хоть стон, но вместо этого лишь судорожно втягивала воздух. Слезы лились непрерывным потоком, застилая глаза, капая на холодную деревянную поверхность пола.

Она снова рванулась, пытаясь разорвать путы, но кожаные ремешки лишь затягивались всё туже, врезаясь в содранную кожу запястий и щиколоток. Кровь тонкими струйками стекала по предплечьям, оставляя липкие следы на досках. Боль уже не ощущалась — только глухое, всепоглощающее отчаяние.

Алина перестала кричать. Как и Юлька. Их молчание было страшнее любых воплей. Воображение Яны рисовало страшные картины: искаженные лица подруг, их мертвые тела, слёзы, смешивающиеся с кровью. Она захлёбывалась рыданиями, всхлипывая так, что грудь ходила ходуном, а горло горело огнём.

За стеной продолжал биться Пашка. Его крики то затихали, то вспыхивали с новой силой — он звал её, хрипел что‑то неразборчивое, потом снова начинал колотить в стену, пока, видимо, не выбивался из сил. Затем — снова: удары, ругань, мольбы, тишина. Этот бесконечный цикл сводил с ума.

Юрка молчал. Его молчание было особенно пугающим — в нём чувствовалась обречённость, будто он уже смирился с тем, что происходит.

Яна оглохла от собственных криков и от воплей Пашки. Звуки доносились как сквозь толщу воды — приглушённые, размытые, будто кто‑то плотно заткнул уши ватой. В этой звуковой каше она едва различала периодические всхлипывания Кати.

— Пожалуйста, нет! — выкрикивала она время от времени, и каждый её возглас резал слух, напоминая о том, что кошмар продолжается.

Потом закричала Дашка. Так же пронзительно, как Юлька, — высоким, надрывным голосом, от которого внутри всё сжималось. Дашка… Самая мелкая в классе, всегда с двумя смешными хвостиками, широко распахнутыми наивными глазами, вечно улыбающаяся, доверчивая. Яна мысленно видела её лицо — испуганное, заплаканное, искажённое болью и ужасом.

Яна обессиленно лежала, зажмурив глаза, слушая, как Дашка кричит. Её голос то срывался на хрип, то звучал громче, то переходил в сдавленные всхлипы. Наконец она замолчала. Тишина, наступившая после её криков, была тяжелее всего.

В комнате пахло потом, кровью, страхом и мочой. Этот запах смешивался с другими, создавая тошнотворный, удушающий коктейль.

За окном продолжался день. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь щели в ставнях, рисовали на полу резкие геометрические узоры. Свет казался издевательски чистым и тёплым. Где‑то за стенами дома щебетали птицы.

Этот контраст — мирная, солнечная реальность снаружи и ад здесь внутри — бил по сознанию сильнее любых криков. Яна смотрела на блики света, пытаясь ухватиться за них, представить, что она там, на улице, под этим добрым солнцем. Но холод пола, врезающиеся в кожу ремешки и запах крови неумолимо возвращали её в реальность.

Солнце медленно смещалось по небосводу, меняя угол падения лучей. Тени в комнате становились длиннее, вытягивались, словно тёмные щупальца, подбирающиеся к ней всё ближе.

Катя кричала дольше всех. Её голос, сначала пронзительный и надрывный, постепенно превратился в сплошной, бессловесный вопль — не мольбу, не просьбу, а чистый, необузданный крик отчаяния и боли. Он то срывался на хрип, то вновь набирал силу, эхом отражаясь от стен, проникая в каждую щель, в каждую трещину сознания Яны.

Яна потеряла счёт времени. Ей казалось, что это длится уже целую вечность — бесконечная череда криков, рыданий, ударов, тишины и снова криков. Она лежала, чувствуя, как холод пола пробирает до костей, как кожа липнет к доскам от пота и крови, как каждая мышца ноет от напряжения. Но физическая боль была ничто по сравнению с тем, что творилось внутри: осознание того, что "это"… "чудовище", которому они поверили, который им улыбался, с которым разговаривали, делились едой, скоро придёт сюда, к ней, — сводило с ума.

Мысли метались, как загнанные звери: «Почему мы ему поверили? Как могли не заметить?» Вопросы без ответов, только нарастающий ужас, сжимающий сердце ледяными пальцами.

Катя замолчала.

Наступила мёртвая тишина — такая плотная, что казалось, можно потрогать её руками. В этой тишине слышалось только тяжёлое, прерывистое дыхание Яны, стук её сердца, отдающийся в ушах, и далёкий, почти нереальный звук щебетавших птиц с улицы. Эти звуки из другого мира, из нормальной жизни, казались насмешкой.

Пашка тоже молчал. Наверное, совсем без сил, как и она. Может, потерял сознание. Или просто сдался. Яна не знала.

Минуты шли, растягивая мучения. Каждая секунда превращалась в вечность. Время стало вязким, тягучим, словно смола.

Наконец послышались шаги.

Глухие. Твёрдые. Беспощадные.

Они раздавались где‑то в коридоре — размеренные, неторопливые, будто тот, кто шёл, знал, что жертва никуда не денется. Шаг. Ещё шаг. Пауза. Снова шаг. Каждый звук отдавался в сознании Яны, как удар молота.

Шаги приближались.

Она зажмурилась, пытаясь спрятаться хотя бы в темноте собственных век, но это не помогало. Она "чувствовала", как чудовище приближается — по нарастающему холоду в воздухе, по тому, как сжимается всё внутри, по тому, как волосы на затылке встают дыбом.

Дверь медленно скрипнула.

И в эту секунду Яна поняла: самое страшное ещё впереди.

Она старалась не смотреть в сторону двери. Взгляд метался по комнате, цепляясь за любые детали: трещинку в стене, пыльный узор на стенке шкафа, клочок паутины в углу — лишь бы не встретиться с тем, что надвигалось.

Чудовище вошло в комнату. Шаги — тяжёлые, размеренные — приближались. Он навис над ней, и Яна почувствовала ледяной, пронизывающий взгляд. Сквозь пелену слёз она всё же разглядела его лицо: глаза — безумные, горящие нечеловеческим огнём; на губах — жуткая, застывшая улыбка; на щеках — тёмные капли крови, уже начавшие подсыхать.

Её взгляд невольно скользнул ниже: футболка пропитана алой жидкостью, руки — в кровавых разводах. А в правой руке… Страшный широкий нож. Лезвие блестело сквозь потеки алой крови, и с кончика медленно, мерно падали капли — "кап‑кап‑кап" — на деревянный пол, оставляя тёмные пятна. Кровь Юльки, Алины, Дашки и Кати…

Он наклонился ближе, и Яна уловила запах — металлический, тошнотворный, смешанный с потом и чем‑то ещё, от чего желудок скручивало в спазме.

— Тебе недолго осталось ждать, — прошептал он, и голос его звучал почти ласково, как у человека, сообщающего добрую весть. — Скоро… Скоро ты отдохнёшь. И потом возродишься...

Яна сглотнула — горло пересохло, язык прилип к нёбу. Из последних сил она выдавила сиплый шёпот:

— Зачем? Почему?

Он вздохнул, будто разочарованный её непониманием.

— Этот мир для мёртвых… Не для живых. Я дарую вам другую жизнь.