Она снова попробовала пошевелиться — сначала осторожно, потом с нарастающей паникой. Подергала руками, затем ногами. Что‑то крепко держало их — не верёвки.

Резко подняла голову, пытаясь разглядеть, что именно сковывает её. И тут же замерла, охваченная ледяным ужасом.

Она лежала на полу — не на кровати, не на ковре, а прямо на голых досках. Тело было полностью обнажено, кожа соприкасалась с холодным деревом, вызывая ещё большее чувство беспомощности. Ноги разведены в стороны и привязаны к колышкам, вбитым в пол. Она повернула голову назад — то же самое с руками: запястья зафиксированы кожаными тугими ремешками, натянуты, не оставляют ни малейшего шанса на освобождение.

В окно ярко светило солнце, его лучи падали прямо на неё, подчёркивая каждую деталь этого кошмарного пробуждения. Свет казался издевательски ярким, почти ослепляющим, и от этого реальность становилась ещё страшнее.

Яна замерла от ужаса и непонимания. Холодная дрожь пробежала по всему телу, начиная от затылка и спускаясь вниз, к кончикам пальцев. Её начало мелко трясти — не от холода, а от животного, всепоглощающего страха. В груди сжался тугой комок, дыхание стало поверхностным, прерывистым.

«Это не может быть правдой… Это сон… Просто кошмар…» — мысленно повторяла она, пытаясь убедить себя, что вот‑вот проснётся. Но боль в затекших руках, холод пола, жёсткость фиксаторов — всё это кричало о том, что это реальность. Самая настоящая, самая страшная.

— Аааааааа! Ой мамочки, ой мамочки! — пронзительный вопль Юльки разорвал гнетущую тишину, отдаваясь эхом в сознании Яны.

Вслед за ней закричала Алина — её голос дрожал, срываясь на истеричные всхлипы. Потом подхватили Даша и Катя: их крики звучали приглушённо, будто сквозь вату.

«Наверное, потому что двери закрыты», — мелькнула в голове Яны обрывочная мысль, тут же утонув в волне паники.

Она лихорадочно дёргалась, извиваясь всем телом, пытаясь разорвать путы. Кожаные ремешки — грубые, врезающиеся в кожу — не поддавались. Каждое движение лишь сильнее сдирало кожу на запястьях и щиколотках, оставляя кровавые полосы. Боль была острой, жгучей, но почти незаметной на фоне ледяного ужаса, сковавшего всё внутри.

— Это чё, блять?! — вдруг раздался слева, из‑за стены, голос Пашки — срывающийся, полный ярости и страха. — Какого хуя я голый?! Юрка! Ты живой?! Юрка, ответь! Где Янка?! Яна?!

Его крики эхом разносились по дому, смешиваясь с истеричными воплями девчонок. Звуки сливались в хаотичный, оглушающий какофонический гул.

Яна замерла на мгновение, прислушиваясь. За каждой дверью — чужие крики, чужие страдания. И ни одного знакомого голоса рядом. Она была одна в этой комнате, одна в своём кошмаре.

Пашка продолжал звать её, его голос становился всё отчаяннее:

— Яна! Ответь! Яна!!!

Но у неё не было сил ответить. Горло перехватило так сильно, что даже вдох давался с трудом. Воздух будто сгустился, стал вязким, не позволяя произнести ни звука. Она пыталась кричать, но из груди вырывалось лишь беззвучное хрипение.

Слезы катились по щекам, застилая глаза. Она снова рванулась, изо всех сил натягивая верёвки. В ушах стучала кровь, заглушая остальные звуки. Мир сузился до размеров этой комнаты, до этих пут, до этого слепящего солнечного луча, падающего прямо на неё.

Где‑то вдали, сквозь пелену ужаса, она услышала шаги. Медленные, размеренные. Кто‑то шёл по коридору. Приближался.

Яна замерла от ужаса. Каждый удар сердца отдавался в ушах глухим стуком, перекрывая даже крики подруг из соседних комнат. Шаги приблизились к двери комнаты, в которой она находилась. Она боялась даже дышать — воздух застрял в груди, не желая выходить. Секунды тянулись бесконечно, превращаясь в вязкую, осязаемую тьму.

Наконец дверь медленно начала открываться. Скрип петель резанул по нервам, словно нож.

Яна повернула голову. В проёме стоял… Алексей. Его лицо озаряла улыбка — не тёплая, не человеческая, а какая‑то неживая, словно маска. Он молча вошёл в комнату, закрыл дверь за собой с тихим, окончательным щелчком замка. Приближался неторопливо, размеренно, будто наслаждался каждым мгновением.

Опустился рядом на одно колено. Его глаза — холодные, изучающие — скользили по её обнажённому телу. Яна попыталась отодвинуться, но путы держали крепко, лишь натирали кожу до крови.

Он ухмыльнулся. Протянул руку — пальцы, холодные и сухие, коснулись её волос, нежно, почти ласково провели по щеке. Затем рука скользнула ниже — по шее, плечу, груди, животу. Каждое прикосновение обжигало, вызывало волну тошноты и бессильной ярости.

Яна зажмурилась, стиснула зубы так сильно, что заныли челюсти. Слезы текли по щекам, капали на пол. Она пыталась собрать волю в кулак, но страх парализовал всё внутри.

Раздался тихий смех — низкий, утробный, от которого по спине пробежали ледяные мурашки.

— Сильная девочка… — прошептал он, и в его голосе прозвучало что‑то, от чего желудок скрутило ещё сильнее. — Как я и думал. Ты особенная… Я оставлю тебя напоследок.

Его пальцы на мгновение задержались на её запястье, затем он резко поднялся. Неторопливо направился к двери, открыл её, замер на пороге, будто хотел что‑то добавить. Но лишь снова улыбнулся — той же неживой улыбкой — и вышел, плотно закрыв дверь.

Щелчок замка прозвучал как приговор.

Яна осталась одна — голая, связанная, залитая слезами и унижением. В комнате стало тихо, только её прерывистое дыхание нарушало мёртвую тишину. Она снова попыталась вырваться, но верёвки лишь глубже врезались в кожу. Боль была ничтожна по сравнению с тем, что творилось у неё внутри.

Где‑то вдали продолжали кричать подруги. А Яна лежала, глядя в потолок, и понимала: это только начало.

Яна замерла, вся обратившись в слух. В коридоре что‑то скрипнуло, затем раздался тихий щелчок — открылась дверь. Судя по звуку, соседней комнаты, где, скорее всего, держали Пашку.

— Урод! Это чё ты? Ты, блять, это сделал? Отвяжи быстро! Ублюдок! Козёл! — Пашкин голос взорвался яростью, эхом разносясь по дому. В нём слышалась не только злость, но и отчаяние, почти паника.

— Э, мужик! Тебе чё надо? — это Юрка. Его голос, обычно твёрдый и насмешливый, теперь звучал сдержанно, с едва уловимой дрожью. Но даже в этой дрожи чувствовалась попытка сохранить самообладание.

Затем до Яны донёсся тихий, почти вкрадчивый голос Алексея. Слова были неразборчивы — будто он говорил что‑то размеренное, тягучее, словно объяснял очевидное ребёнку. Но интонация резала слух: в ней сквозила холодная, почти издевательская уверенность.

В ту же секунду раздался громкий стук в стену — будто Пашка бился о перегородку всем телом, пытаясь проломить её.

— Сука! Отвяжи, блять! — его крик был таким пронзительным, что у Яны зазвенело в ушах, а в висках застучало. Она невольно зажмурилась, представляя, как он мечется в своей комнате, как натягиваются верёвки на его руках, как кровь стучит в голове от бессильной ярости.

Алексей рассмеялся — негромко, но так мерзко, что по спине Яны пробежали ледяные мурашки. Этот смех был хуже криков, хуже угроз — в нём звучало торжество, наслаждение происходящим.

Хлопнула дверь. Звук был чётким, окончательным. Тишина, наступившая после, казалась ещё страшнее, чем крики. Она давила, заполняла пространство, будто густой туман.

Яна задержала дыхание, прислушиваясь к каждому шороху. Где‑то вдали, за стеной, слышалось тяжёлое дыхание — то ли Пашки, то ли Юрки. А потом…

Потом закричала Юлька.

Её крик был таким пронзительным, таким страшным, что у Яны потемнело в глазах. Это был не просто вопль боли — в нём звучала такая глубина ужаса, что сердце сжалось до размера горошины. Крик длился секунды, но эти секунды растянулись в вечность. Затем он оборвался, сменившись сдавленными всхлипами, которые доносились сквозь плотно закрытую дверь.

Яна сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Она хотела закричать, позвать Юльку, но голос застрял в горле, превратившись в беззвучный стон. В голове билась одна мысль: «Что он с ней делает? Что он делает со всеми нами?»

Юлька снова закричала — на этот раз звук был ещё более пронзительным, почти нечеловеческим. Её крик, резкий и отчаянный, разорвал напряжённую тишину, словно нож ткань. И тут же, будто по сигналу, ей вторили голоса остальных девчонок — Алины, Кати и Даши. Их крики сливались в единый, душераздирающий хор ужаса.

— Не надо, пожалуйста! — всхлипывала Алина, её голос дрожал, срываясь на рыдания. В нём слышалась мольба, отчаянная попытка достучаться до хоть капли человечности в том, кто был по ту сторону двери.

— Нет, нет, мамочка, нет! — пронзительно выкрикивала Даша. Её голос звучал совсем по‑детски, беспомощно. В этих словах не было ни гнева, ни сопротивления — только чистый, животный страх и желание вернуться туда, где её ждут, где она в безопасности.

— Ааа, господи, что вы делаете? За что? Юююлька! — кричала Катя, её голос прерывался, захлёбывался слезами. Она звала подругу, пыталась найти в этом хаосе хоть кого‑то, кто разделит её ужас, кто ответит, кто даст надежду.

Яна забилась снова, изо всех сил пытаясь оттянуть ремешки, разорвать верёвки. Каждое движение отдавалось острой болью в запястьях и щиколотках — кожа уже была содрана, под ней проступала кровь, но она не чувствовала этого. Всё её существо сосредоточилось на одном — вырваться, помочь, спасти.

Слезы текли по её лицу, капали на пол, оставляя мокрые пятна. Она беззвучно всхлипывала, пытаясь сдержать рыдания, но они всё равно прорывались — тихие, сдавленные, полные отчаяния. На секунду она замирала, прислушивалась к крикам подруг, а затем снова билась, извивалась, натягивая путы до предела.

Юлька продолжала кричать — её голос то поднимался до невыносимой высоты, то срывался на хрип, то затихал на мгновение, будто она теряла сознание, а потом вновь вспыхивал с новой силой. Этот звук проникал в каждую клеточку Яны, разрывал её изнутри, заставлял сердце биться в горле.

В комнате пахло потом, кровью и страхом — тяжёлым, густым запахом, который заполнял лёгкие, мешал дышать. Солнечный свет, падавший через окно, казался издевательски ярким, контрастируя с тьмой, окутавшей их души.

А крики не прекращались.

За стеной неистово бился и кричал Пашка — его голос дрожал от ярости и бессилия:

— Су‑у‑ука! Оставь их, блять! Тва‑а‑арь!

Он колотил в стену — глухие удары перемежались с хриплыми выкриками, полными ненависти и отчаяния. Каждый удар отзывался в сознании Яны, будто бился не Пашка, а её собственное сердце.

Юрка молчал. Его молчание было страшнее криков — в нём чувствовалась подавленная ярость, безвыходность, осознание, что никакие слова и удары уже не помогут.

Юлькин голос внезапно сорвался на хрип — резкий, надрывный, будто она пыталась вдохнуть, но воздух не шёл в лёгкие. Затем наступила тишина — страшная, зловещая. Яна замерла, пытаясь уловить хоть слабый звук дыхания, но слышала только собственные прерывистые вдохи.

Голоса девчонок усилились, сливаясь в единый поток ужаса:

— А‑а‑а‑а! — пронзительно закричала Алина, её голос дрожал, срываясь на всхлипы.

— А‑а‑а, — Дашка плакала и кричала одновременно, её звуки были почти нечленораздельными — смесь воя, всхлипов и стонов, от которых сжималось сердце.

— А‑а‑алина‑а‑а! Не-е-ет! А-а-ли-и-на-а! — звала Катя, её крик был полон панического страха, будто она искала в подруге последнюю опору, последнюю нить, связывающую с реальностью.

От страха, боли, ужаса — и от физического предела — переполненный мочевой пузырь опорожнился сам собой. Яна почувствовала, как тёплая жидкость стекает по бёдрам, капает на пол. Запах мочи смешался с другими — потом, кровью, страхом — создавая тошнотворный, удушающий коктейль. Она не могла пошевелиться, не могла даже стыдиться — только чувствовать, как унижение проникает в каждую клеточку тела.

Она повернула голову к окну. За стеклом — безмятежное голубое небо, ослепительно яркое солнце, лучи которого падали прямо на неё, высвечивая каждую деталь её беспомощности. Этот контраст — мирная природа и ад внутри — ударил по сознанию сильнее любого крика.

И тогда Яна закричала. Громко. Отчаянно. Её голос рванулся наружу, разрывая горло, вырываясь из самой глубины души. Это был не просто крик — это был вопль о помощи, о справедливости, о возвращении в мир, где такое невозможно. Он звучал долго, до хрипоты, до боли в лёгких, до тех пор, пока голос не начал срываться.

Но за окном по‑прежнему сияло солнце. В доме продолжали звучать крики. А шаги за дверью — размеренные, неторопливые — не прекращались.

Глава 19. Последний вздох ужаса

Дмитрий разбудил Дениса, когда солнце уже стояло высоко над горизонтом — его лучи, пробиваясь сквозь листву, окрашивали лес в золотисто‑медные тона. Тени стали короче, а воздух был горячий, раскалённый даже в тени деревьев.

Денис потянулся, и тут же поморщился — мышцы заныли от неудобной позы. Спать на земле то ещё удовольствие. Колючки и неровности почвы отпечатались на боку, шея затекла, а в волосах запутались мелкие веточки. Он сел, провёл рукой по лицу, смахивая остатки сна, и потянулся к рюкзаку.

— Есть новости? — спросил он, доставая из рюкзака консервы и складной нож. Голос звучал чуть хрипловато после сна, но в глазах уже читалась сосредоточенность.

— Нет, — Дмитрий вздохнул, опуская плечи. Его лицо, обветренное и усталое, отражало часы напряжённого ожидания. Он провёл ладонью по щетине, словно пытаясь стряхнуть усталость. — То ли он не выходит, то ли его здесь действительно нет. Ну или… этот соврал, когда описывал. Тогда дело плохо. Ждём сегодня до вечера. Потом придётся что‑то решать.

Денис кивнул, не говоря ни слова. Он открыл консервы, достал ложку и начал есть, машинально жуя сухари. Вкус был пресным, но голод требовал своего. Он поглядывал на Дмитрия, замечая, как тот время от времени сжимает кулаки — признак внутреннего напряжения.

Дмитрий поднял бинокль, всматриваясь в особняк.