Просто… мне страшно, что я могу причинить ей боль.

P. S. За окном уже совсем светло. Птицы поют. Где‑то вдали слышен шум леса. И это странно — мир рушится, а природа живёт, как прежде.»

Глава 14. Забавы Мясника

Мясник сидел в кожаном кресле в кабинете — просторном, с тяжёлыми тёмными шторами, глушившими звуки внешнего мира. В комнате царил полумрак, лишь узкий луч солнца пробивался сквозь щель, выхватывая из сумрака блестящее лезвие ножа в его руках.

Он вновь и вновь оттачивал свой инструмент — неторопливо, с почти ритуальной сосредоточенностью. Каждое движение было чëтким, каждое прикосновение к металлу — бережным, почти любовным. Нож уже достиг идеальной остроты, но Мясник продолжал: этот процесс успокаивал, настраивал на нужный лад, пробуждал то особое состояние, когда мир вокруг становился ясным, понятным, подчинённым его воле.

В голове всё чаще возникали мысли, от которых по спине пробегала приятная дрожь: он — не просто человек. Он — божество. Именно он решает, кому жить, а кому умирать. Люди вокруг не в состоянии осознать, что их последний час уже близок. Они ещё пытаются сопротивляться — кричат, бегают, умоляют. Но всё это лишь предсмертные судороги, бессмысленные попытки ухватиться за ускользающую жизнь.

Он провёл пальцем по кромке ножа — едва ощутимо, почти нежно. Лезвие ответило лёгким холодом, обещанием силы. Сегодня он собирался на охоту. Божеству нужна энергия, подпитка, чтобы и дальше вершить судьбы смертных людей.

Мясник встал, подошёл к окну, распахнул створку. Жаркий летний день пахнул в лицо разогретым воздухом, пропитанным запахом пыли и нагретой земли. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул. Лёгкие наполнились этим густым, пьянящим ароматом жизни — той самой жизни, которую он мог оборвать одним движением руки.

— Да, этот мир прекрасен, — прошептал он, и в голосе прозвучала почти религиозная восторженность.

За окном раскинулся пейзаж, будто сошедший с идиллической открытки: зелёные поля, синева неба, одинокое дерево на горизонте. Но он видел иное — трещины в этом фасаде, гниль, скрытую под яркой оболочкой. Мир был болен, и он — единственный, кто мог стать его хирургом.

Его взгляд скользнул по собственному отражению в оконном стекле. Он увидел не человека — символ высшей воли, карающий меч, орудие судьбы. В этот момент он почти поверил, что действительно избранный. Что его действия — не преступление, а священная миссия.

Он улыбнулся — медленно, с удовлетворением. Сегодня будет хороший день. Сегодня мир снова узнает, кто здесь истинный владыка.

_______

Паук вышел из машины, зло хлопнув дверью. Звук раздался резко, словно выстрел, и тут же растаял в гулком безмолвии двора. Ситуация складывалась неприятная — теперь предстоит объясняться с Мясником. А он не терпит неудач. Всё должно быть, как он сказал, и никак иначе.

Паук выдохнул, провёл ладонью по лицу, смахивая невидимую плёнку тревоги. В голове крутилась одна и та же мысль: «Блядство какое… Как чувствовал, надо было самому там остаться и наблюдать… Ещё и Шнырь с Карпом куда‑то подевались…»

Он потёр переносицу, прищурившись, глядя, как люди из его отряда выгружают награбленное перед домом. Мешки с провизией, какие‑то ящики, свёртки — всё это сваливали на землю без особого порядка, будто мусор. В воздухе витал запах пота, пыли и чего‑то металлического — то ли от оружия, то ли от напряжения, что окутало всех, словно туман.

Вдруг раздался резкий свист. Это Гром, стоя у крыльца, подавал знаки:

— Шмель! Тащи сюда рабов, пусть перетаскивают в подвал.

Шмель кивнул, не говоря ни слова, и скрылся в доме. Его силуэт на мгновение мелькнул в проёме двери, а потом растворился в полумраке внутренних помещений.

Паук продолжал стоять, погружённый в мысли. Они скакали, как дикие кони: как именно объяснить Мяснику, куда делись люди и почему не добыли оружие? Он перебирал в голове варианты, но ни один не казался достаточно убедительным. В горле пересохло, ладони стали влажными.

И тут он увидел, как Мясник выходит на крыльцо. Тот двигался неспешно, с холодной грацией хищника, который знает, что жертва уже в его лапах. Паук обречённо вздохнул и направился к нему, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках глухим стуком.

— Рассказывай, — произнёс Мясник, не повышая голоса. Его тон был ровным, почти безразличным, но в этом спокойствии таилась угроза.

Паук начал говорить, сбиваясь, подбирая слова на ходу. Он вспоминал детали, пытался выстроить правдоподобную версию, но фразы путались, застревали в горле.

Мясник слушал молча. Не перебивал, ничего не говорил. Его взгляд, холодный и пронзительный, не отрывался от лица Паука, словно сканировал каждую черту, пытаясь найти ложь.

Когда Паук замолчал, Мясник медленно повернулся к нему. Его голос прозвучал тихо, но от этого стал ещё страшнее:

— То есть ты плохо выполнил свою работу?

Паук сглотнул. В горле запершило, он попытался что‑то сказать, но поперхнулся, закашлялся.

— Я… я их… найду. Обещаю.

Мясник оглядел его, задержав взгляд на лице, будто оценивая, стоит ли тратить на него время. Потом медленно кивнул:

— Постарайся. Оружие найти сложно. А без оружия...простые слова люди не хотят понимать.

Паук судорожно закивал, чувствуя, как пот стекает по спине. Он хотел добавить что‑то ещё, оправдаться, но Мясник уже отвернулся. Его фигура, прямая и неумолимая, исчезла в проёме двери, оставив Паука одного с тяжёлым грузом вины и страха.

Вокруг продолжали суетиться люди, перетаскивая добычу, но для Паука всё это стало далёким, нереальным. Он стоял, глядя в пустоту, и понимал: если не исправит ситуацию, следующий разговор с Мясником может стать для него последним.

______

Мясник вышел на охоту после обеда, когда солнце, словно раскалённый диск, застыло в зените. Воздух дрожал от зноя, а тени под деревьями казались выцветшими, истощёнными беспощадным светом. Он двинулся неспешно, с холодной сосредоточенностью хищника, который знает: добыча где‑то рядом.

Сначала он шёл вдоль окраины города. Здесь бетонные коробки многоэтажек постепенно сменялись разрозненными частными домами, а асфальт под ногами переходил в пыльную тропу. Мясник двигался методично, по расширяющейся спирали, внимательно осматривая окрестности. Каждый куст, каждая сломанная ветка, каждый едва заметный след на земле — всё попадало в поле его пристального внимания. Он приглядывался к малейшим признакам человеческого присутствия: к обронённой вещи, к едва уловимому запаху дыма, к звуку, который не принадлежал этому мёртвому миру.

Мертвецы попадались на пути часто — то одинокие фигуры, застывшие в нелепых позах, то небольшие группы, медленно перемещающиеся в поисках живой плоти. Мясник не избегал их — напротив, использовал как разминку. Его нож сверкал в солнечных лучах, рассекая плоть с почти хирургической точностью. Он кромсал их методично, без спешки, наблюдая, как порезанное на куски тело продолжает «жить»: как руки тянутся вперёд, пальцы скрючиваются в тщетной попытке схватить, как челюсти клацают, пытаясь ухватить вожделенный кусок мяса. В этих движениях не было разума — лишь рефлексы, остатки инстинктов. Но для Мясника это было зрелищем, от которого он испытывал странное, почти эстетическое удовлетворение.

Сегодня его ждала новая местность — та, где он ещё не бывал. Он давно приглядывался к ней издалека: пригород, россыпь строений, которые, в отличие от разрушенного бомбёжками города, сохранились почти в первозданном виде. Здесь не было зияющих пробоин в стенах, не валялись груды битого кирпича, не торчали из земли искорёженные металлические конструкции. Дома стояли ровными рядами — частные коттеджи с прочными заборами, небольшие склады, заброшенная ферма. Всё это вселяло надежду на удачную охоту. Слишком много укрытий, слишком много мест, где могли спрятаться живые люди.

Он шёл, предвкушая удовольствие. В его сознании уже рисовались картины: вот он находит убежище, вот выбивает дверь, вот видит испуганные лица… Он знал, что они будут кричать, будут умолять, будут пытаться сопротивляться. Но это лишь усиливало азарт. Для него это была не просто охота — это был ритуал, подтверждение его власти над этим миром. Он — тот, кто решает, кому жить, а кому умереть. Он — судья, палач и бог в одном лице.

Солнце палило нещадно, но он не чувствовал усталости. Его шаги были размеренными, дыхание ровным. Он знал: скоро он найдёт то, что ищет. И тогда начнётся настоящее представление.

Мясник нашёл добычу. И какую… Несколько юных подростков. Они двигались цепочкой вдоль заброшенной автобусной остановки, настороженно оглядываясь, словно птенцы, впервые выпорхнувшие из гнезда в мир, полный невидимых угроз.

Как они спаслись в этом аду — конечно, было неважно. Может, прятались где-то в подвале, каким-то чудом ускользнули из охваченного паникой города. Да и не имело значения, сколько дней или недель они продержались. Важно было другое: не упустить такой многочисленный шанс.

Он затаился в тени здания сливаясь с обшарпанной стеной. Глаза, холодные и цепкие, не отрывались от группы. В груди разрасталось знакомое возбуждение — то самое, ради которого он выходил на охоту. Но сейчас Мясник не спешил. Он любил наблюдать, изучать, впитывать каждую деталь, прежде чем сделать шаг.

Дети… Они ещё не осознавали всей глубины своей беды. В их движениях читалась наивная уверенность, что если идти тихо и держаться вместе — беда обойдёт стороной.

Мясник медленно провёл языком по сухим губам. В голове уже складывался план: сначала — испугать, показать, кто здесь хозяин. Потом — разделить. Слабых отсеять сразу, сильных… оставить на потом. Он любил, когда жертва сопротивлялась — это придавало охоте особый вкус.

Его рука непроизвольно сжала нож. Лезвие, отполированное до зеркального блеска, отразило солнечный блик — словно подмигнуло добыче. Но он не двинулся с места. Ещё рано.

Они были напуганы, но ещё не сломлены. Это только усиливало азарт.

Время словно растянулось. Каждая секунда наполнялась предвкушением, каждая мелочь становилась частью картины, которую он собирался написать. Мясник знал: когда придёт момент, он сделает всё безупречно. Но пока… пока он просто наблюдал, впитывая их страх, их неуверенность, их хрупкую надежду на спасение.

Они даже не подозревали, что уже стали частью его игры. Что каждый их шаг, каждый взгляд, каждое дыхание — всё это уже принадлежит ему.

Мясник наткнулся на них, когда семеро подростков отправились на поиски провизии из неприметного домика. Он притаился за густыми зарослями кустарника у обочины заброшенной дороги, слившись с окружающей средой, и внимательно прислушивался к каждому слову, ловил каждое движение.

Их было семеро: два юноши и пять девушек, всем не больше шестнадцати. Они держались настороженно, но не растерянно — видно, что уже привыкли к вылазкам. Впереди шла высокая девушка с коротко подстриженными тёмными волосами — она явно была лидером группы. В руке она сжимала большой кухонный нож, взгляд скользил по окрестностям, отмечая каждую подозрительную тень.

За ней следовали остальные: один парень нёс биту, другой — обрезок трубы; девушки передвигались цепочкой, перешёптываясь и обмениваясь короткими репликами. За плечами у всех были рюкзаки. Мясник уловил обрывки их разговора:

— …сегодня дальше, чем обычно, — шепнула одна из девушек, оглядываясь.

— Ничего, — отозвалась лидер, — зато там супермаркет был, может, что осталось.

— А если… — начала другая, но осеклась и замолчала.

Мясник улыбнулся про себя. Они боялись, но старались не показывать страх. Это делало их ещё интереснее.

Он продолжал наблюдать, отмечая, как они распределяют роли: один следит за тылом, другая проверяет пути отхода, третья готова подать сигнал тревоги. Организованность поражала — видимо, они давно жили в своём убежище, научились выживать.

Убежищем им служил обычный дачный дом на окраине пригорода. Ничего примечательного: одноэтажный, с покатой крышей, светлыми стенами и небольшими окнами. Но в деталях читалась забота и настороженность обитателей. Окна были аккуратно заколочены досками изнутри, дверь укреплена металлическими скобами и тяжёлым засовом. Возле входа он заметил самодельные ловушки — натянутую проволоку, замаскированные ямы, прикрытые ветками. Эти дети не просто прятались — они защищались, превратили обычный дом в крепость.

Пока подростки осматривали заброшенный магазин, Мясник обдумывал план. Семь жертв — это много. Нужно действовать осторожно, разделить их, лишить единства. Он уже представлял, как будет наблюдать за их паникой, как один за другим они потеряют надежду.

Полуденное солнце припекало, жара выматывает. Скоро им придётся возвращаться в своё убежище. И тогда… тогда начнётся настоящая игра.

Яна Лисовская училась в десятом классе. Обычная школьница, каких много — по крайней мере, так казалось до того дня, когда мир рухнул.

Высокая, стройная, с тёмно‑каштановыми волосами, аккуратно подстриженными. Короткая стрижка ей шла: подчёркивала выразительные черты лица и яркие голубые глаза, в которых обычно светились любопытство и живой интерес к жизни.

Тот день она запомнила в мельчайших деталях. Класс отправился на экскурсию — школа организовала поездку на страусиную ферму за город. Не все согласились поехать: из всего класса собрались лишь десять человек, включая классную руководительницу Лилию Андреевну. Остальные под разными предлогами отказались.

Сначала всё было как в обычной школьной поездке. Ребята с любопытством разглядывали длинноногих страусов, смеялись, фотографировались на фоне загонов. Потом дружно пообедали в небольшом кафе неподалёку — заказывали пиццу и газировку, переговаривались, делились впечатлениями. Время текло легко и беззаботно.

А потом они собрались возвращаться… но домой так и не попали.

Сейчас, спустя недели выживания, Яна часто возвращалась мыслями к тому дню. Воспоминания накатывали внезапно — и тогда очень хотелось плакать, уткнуться лицом в ладони и просто выплакать всю накопившуюся боль. Но нельзя. Слёзы — это слабость, а слабость в новом мире может стоить жизни.