Дмитрий снова отошёл, на этот раз к основной группе людей. Мужчина из минивэна что-то говорил седоволосой женщине и девушке с карими глазами. Они, выслушав его, коротко кивнули и направились за ним к его машине. Видимо, решали, кто с кем поедет. К нам возвращался Дмитрий, рядом с ним шёл мужчина и мальчик лет десяти. Они подошли к скорой, Дмитрий распахнул дверь салона.— Вот, размещайтесь, — сказал он. Мальчик залез первым, потом мужчина.— Это моя дочь Карина, — указал Дмитрий. — На переднем сиденье… — тут он замялся.— Аня, меня зовут Аня, — произнесла я, голос был охрипшим.— Владимир, — коротко представился мужчина. — А это мой сын Руслан.Часть людей двинулась к трейлеру, дверь которого была открыта, рядом стояла симпатичная женщина с пепельно-русыми волосами. Она мягко улыбалась и что-то говорила Никите. Наконец все распределились.Первым поехал минивэн — видимо, чтобы показывать дорогу. За ним двинулись мы, потом ещё одна легковушка, а замыкающим — трейлер. Три машины так и остались стоять в лесу.Мы ехали через лес. Дороги как таковой не было — лишь едва заметная колея между деревьями. Но здесь они стояли широко, образуя естественный коридор, и машины могли продвигаться вперёд, хоть и медленно. В салоне царила гнетущая тишина. Лишь изредка скрипели подвески на кочках, да где‑то вдали раздавались птичьи трели — они казались неуместными в этом мире, где всё рушилось.Я смотрела в окно. Молодые берёзы и осины тянулись к небу, их свежая зелень контрастировала с мрачными мыслями. В голове крутилось одно: родители. Они живут в Москве. «Если у нас здесь, в области, творится такое, то что же там? Надеюсь, что их это не коснулось! Доберёмся до этой турбазы и позвоню им!»Путь был не очень долгим. Примерно через сорок минут мы выехали на широкую грунтовую дорогу. В низине, виднелись небольшие домики — серые, обшарпанные, с покосившимися крышами. Ещё через несколько минут мы въехали на территорию заброшенной турбазы.Когда‑то здесь явно было хорошо. Деревянные домики с резными наличниками, беседка у пруда, даже детская площадка с качелями — всё это говорило о том, что когда‑то сюда приезжали отдыхать. Но теперь окна были заколочены, двери скрипели на ветру, а трава пробивалась сквозь трещины в асфальте. Почему это место заброшено — было непонятно. Может, владельцы уехали, а может, турбаза просто не выдержала конкуренции с новыми курортами.— Добрались, — облегчённо сказал Дмитрий и заглушил мотор.Машина замерла. В наступившей тишине я услышала, как кто‑то шумно выдохнул на заднем сиденье. Это Карина прислонилась к окну, её глаза были закрыты, а на лице — смесь усталости и робкой надежды.Вокруг нас постепенно останавливались остальные машины. Люди выходили, оглядывались, и в их взглядах читалось то же противоречивое чувство: страх перед неизвестностью и облегчение от того, что хотя бы на время удалось вырваться из хаоса.Ветер шелестел листвой. Солнце клонилось к закату, окрашивая всё вокруг в тёплые, золотистые тона. Но даже эта мирная картина не могла заглушить ощущение надвигающейся угрозы. Мы нашли убежище — но надолго ли?

Глава 2. Обещание вернуться

Из дневника Ани Михайловой 28 мая. Прошёл месяц с тех пор, как мы вырвались из города. Месяц… Всего тридцать дней — а кажется, что целая жизнь прошла. Жизнь до и жизнь после. Город уничтожен. Его разбомбили через неделю после того, как мы расположились на заброшенной турбазе. Я помню тот день: небо почернело от самолётов, вдали грохотало так, что дрожала земля. Мы стояли на опушке леса — все, кто ещё был жив, — и смотрели, как наш дом превращается в руины. Никто не плакал. Мы просто стояли, окаменев, пока дым не закрыл горизонт. Безысходность. Вот что я чувствую с тех пор. Постоянную, гнетущую безысходность, которая въедается в кости, как холод. Что с родителями? Не знаю… Дозвониться удалось лишь раз. Связь была плохая, сплошные помехи. Я едва различала мамин голос сквозь треск и шипение: — Аня… доченька… в Москве тот же ужас… Отец ранен… на него набросился сосед в подъезде… Мы прячемся… После этого разговора я не смогла больше связаться с ними. Вызов ещё иногда проходит — но ответа нет. Ни слова. Ни звука. И слёз у меня больше нет. Теперь только страх. Постоянный, липкий, всепроникающий страх. Он просыпается со мной по утрам, сидит рядом, когда мы едим скудный паёк, следит за мной в зеркале заднего вида. Он везде. Турбазу нам пришлось покинуть. Заражённые появились и в лесу. Сначала это были одиночные случаи — мы замечали их на опушке, окровавленных, шатающихся, в рваной одежде. Потом они пришли толпой, через неделю после того, как разбомбили город. В нашей группе погибли девять человек. Девять… Я помню их имена. Помню, как они смеялись, когда мы нашли в одном из домиков банку старого варенья. Помню, как вместе чинили крышу, чтобы дождь не заливал наше временное убежище. Теперь их нет. Нас осталось десять. Десять из девятнадцати. Мы в пути третий день, едем медленно, стараемся держаться подальше от дороги. Но едем параллельно ей, Дмитрий говорит, что велика вероятность наткнуться на военных. Едем на двух машинах — на скорой и трейлере. Остальные бросили: Дмитрий сказал, что нет смысла гнать столько машин, основная часть разместились в трейлере. А мы втроём продолжаем ехать на скорой. Каждый день — одно и то же: дорога, лес, тревога. Мы ищем место, где можно остановиться хотя бы на пару дней. Но везде — следы разрухи, брошенные машины, тела или зараженные. Как будто весь мир вымер, а мы — последние, кто ещё дышит. Никогда не вела дневник. Теперь это единственная отдушина. Бумага и ручка — мои последние собеседники. Пытаюсь упорядочить свои мысли, но они разбегаются, как испуганные мыши. Иногда я закрываю глаза и представляю, что всё это — сон. Что я проснусь в родительской квартире, на кухне будет пахнуть мамиными булочками, отец будет читать газету... Но просыпаюсь — и снова лес, снова дорога, снова страх. Вчера закат был особенно красивым. Алый, как кровь. Я смотрела на него и думала: а есть ли где‑то ещё люди, которые тоже смотрят на это небо? И если есть — чувствуют ли они то же, что и я? Или мы действительно последние?

Дмитрий, который вывез нас из города, — главный в нашей небольшой группе. Кажется, он один знает, что делать. Все слушают его. В его движениях, в голосе, в том, как он распределяет обязанности и проверяет запасы, чувствуется твёрдая уверенность — будто он не впервые оказался в критической ситуации. Интересно, кем он был в той жизни, до… Может, военным? Или спасателем? Никогда не спрашивала — да и не время сейчас для таких вопросов. Карина, его дочь, — хрупкая девушка с большими глазами, в которых то и дело мелькает недетский страх. Дмитрий оберегает её, видно, что очень любит. Он всегда держит её рядом, проверяет, хорошо ли она одета, хватает ли у неё воды. В этих мелочах — вся его отцовская любовь, которую он не прячет, но и не афиширует. Однажды Дмитрий подошёл ко мне, когда мы были на турбазе. Смотрел серьёзно, будто взвешивал каждое слово: — Аня, скажи… Возможно ли это? Чтобы мёртвые ходили, нападали, ели людей? Моих знаний фельдшера явно не хватает для рассуждений на эту тему. Я могла бы говорить о травмах, об инфекциях, о первой помощи — но не о том, что происходит сейчас. — Я… не знаю, — ответила наконец, чувствуя, как дрожит голос. — В учебниках такого не было. Он кивнул, будто ожидал этого ответа. И ушёл проверять машины, оставив меня одну с моими мыслями. А я всё думаю: если даже Дмитрий, наш лидер, ищет ответы у меня — значит, никто из нас на самом деле не знает, как выжить в этом новом мире.

Дмитрий дежурил перед самым утром. Поёживаясь от пронизывающей прохлады, он стоял на крыше трейлера, вцепившись в поручень, и всматривался в серое предрассветное марево. Конец мая, а погода словно сошла с ума: небо затянуто свинцовыми тучами, ветер рвал одежду, а редкие капли дождя уже превращались в мелкий, нудный ливень. «Сегодня четвёртый день, как мы покинули турбазу», — мысленно отметил он, стиснув зубы. Память о том дне до сих пор обжигала. Они держались на турбазе почти месяц — надеялись, что хаос где‑то там, вдали, что это не коснётся их и вообще что скоро всё закончится. А потом... Самолёты, много... город бомбили долго... Неделю была абсолютная тишина. Затем... Заражённые пришли внезапно — не одиночки, как раньше, а целая толпа, бесформенная, шатающаяся, с протянутыми вперёд руками и хриплыми стонами. Срываться пришлось в панике. Машины заводились с трудом, кто‑то кричал, кто‑то метался между домиками, пытаясь собрать хоть что‑то из вещей. В этой суматохе они потеряли девять человек. Девять… Они не успели. Кто‑то споткнулся, кто‑то замешкался, кто‑то просто сдался — упал на землю и перестал сопротивляться. Теперь их осталось трое в машине скорой, семь в трейлере. Десять человек — из девятнадцати. Ветер усилился, швырнул в лицо пригоршню холодных капель. Дмитрий вытер мокрое лицо, вдохнул сырой воздух. Мысли крутились вокруг одного: «Надо искать оружие. Надо учить их защищаться». Он оглядел окрестности. Лес стоял мрачной стеной, деревья качались. Внизу, недалеко от трейлера, что‑то зашуршало. Дмитрий замер, вглядываясь в темноту. Силуэт. Ещё один. Они двигались бесшумно, словно тени, но он знал — это не люди. Заражённые. Осторожно приподнявшись, он разглядел их чётче. Четверо. Они не стояли группой, не смотрели в одну точку — каждый двигался сам по себе, будто слепой котёнок, натыкаясь на кусты и деревья. Никаких признаков осмысленного поведения: ни жестов, ни переглядываний, ни координации. Только инстинктивные движения — туда, где пахнет кровью, туда, где слышен шорох, туда, где мелькнул свет. Один из них, низкорослый, в рваной куртке, вдруг резко повернул голову — явно уловил звук. Сделал шаг в сторону трейлера, но тут же отвлёкся на упавшую ветку. Другой, высокий и худой, застыл, принюхиваясь, потом медленно двинулся к кустам. Третий и четвёртый бродили кругами, то приближаясь к трейлеру, то удаляясь, словно следовали невидимым нитям запахов и звуков. Дмитрий замер, стараясь не дышать. Любая неосторожность — и они обернутся на шум. Они реагируют — на звук, на свет, на запах крови. Их движения хаотичны, их внимание рассеянно, их цель примитивна: найти и напасть. Несколько долгих секунд он наблюдал за ними, пригнувшись за бортом трейлера. Заражённые не приближались, но и не уходили. Они продолжали бродить, как марионетки без кукловода, то и дело меняя направление по прихоти ветра или случайного шороха. Потом один из них — тот, что принюхивался к кустам — вдруг обернулся и пошёл в сторону леса, будто уловил новый запах или звук. Остальные, словно по сигналу, последовали за ним. Их фигуры растворялись в предрассветной дымке, пока совсем не исчезли из виду. Дмитрий облегчённо выдохнул — так глубоко, что заныли лёгкие. Только сейчас он осознал, как сильно напряжены мышцы, как впиваются ногти в ладони, сжатые в кулаки. Он медленно разжал пальцы, провёл рукой по лицу, смахивая капли дождя — или пота. Осторожно, стараясь не шуметь, он спустился вниз, открыл дверцу трейлера. Внутри спали уставшие, измученные люди. Карина свернулась калачиком на откидной полке, накрывшись пледом. Аня лежала напротив на такой же полке, положив руку под голову, её лицо в полумраке казалось ещё бледнее. Никита и Сергей храпели в углу, в спальниках, сбившись в кучу, как щенки. Остальные спали наверху, под самой крышей трейлера. Дмитрий тихо закрыл дверь, снова поднялся на крышу. Дождь усиливался, капли барабанили по металлу, создавая монотонный ритм, будто отсчитывая секунды их жизни. «Оружие. Обучение. Укрытие», — повторял он про себя, как заклинание. — «Иначе все мы — просто мишени». Где‑то вдали, за лесом, громыхнуло. То ли гром, то ли взрыв. Он не знал. Но знал другое: этот день будет ещё тяжелее. Рассвет.

Дмитрий снова внимательно оглядел окрестности. Взгляд скользил по неровной линии леса, по буграм и впадинам местности. Тишина. На первый взгляд — мирная, почти идиллическая картина. Но он знал: тишина здесь обманчива. Она могла разорваться в любой момент — хриплым стоном, треском веток, топотом ног.

Внизу чуть приоткрылась дверь трейлера — с тихим, едва слышным скрипом, который в утренней тишине прозвучал неожиданно громко. Показалась рыжая голова Ника. Он замер на секунду, настороженно вслушиваясь, потом осторожно высунулся наполовину. Его глаза, ещё сонные, быстро обегали пространство: влево — вправо. В движении уже чувствовалась выученная осторожность. Дмитрий негромко сказал, стараясь не вспугнуть хрупкое спокойствие утра: — Всё тихо, можешь выходить. Никита вздрогнул, резко поднял голову вверх. — Доброе утро! — произнёс он чуть громче, чем нужно, и тут же осёкся, спохватившись. Дмитрий молча кивнул. В этом кивке не было ни тепла, ни раздражения — только признание факта: новый день начался, и нужно двигаться дальше. Ник вышел, потягиваясь. Его движения были резкими, будто он пытался разогнать застывшую в мышцах усталость. Он пробежался туда‑сюда вокруг трейлера — несколько коротких кругов. Затем резко остановился, принюхался к влажному воздуху и, не говоря ни слова, зашёл обратно. Через некоторое время стали выходить остальные. Сначала — Карина, зябко кутаясь в свитер. Её взгляд скользнул по отцу, задержался на секунду, будто искала в его лице подтверждение, что всё в порядке. Потом — Аня, с тёмными кругами под глазами, но с прямой спиной, будто она держала невидимый стержень внутри. За ними — Сергей, Елена, Ольга… Александр Петрович, Владимир с сыном Русланом... Каждый появлялся молча, каждый первым делом оглядывался по сторонам, каждый неосознанно касался ножа или топора на поясе. Кто‑то начал разжигать костёр — осторожно, прикрывая пламя курткой, чтобы не привлекать лишнего внимания. Кто‑то проверял запасы, перекладывал вещи, подтягивал ремни. Движения были механическими, отработанными до автоматизма. Никто не шутил, не смеялся, не обменивался пустыми фразами. Только редкие короткие реплики: — Воды осталось мало. — Еды тоже немного. — Дверь надо смазать и закрепить получше. Утренний свет становился ярче, но не теплее. Он лишь обнажал детали, которые днём казались менее зловещими: следы на грязи, сломанные ветки, рваные клочья ткани, зацепившиеся за кусты.