Внутри дома царил хаос. Воздух наполнился криками, топотом ног, звоном разбитого стекла. Запах пота и страха смешался с пылью, поднятой бегущими людьми. Никита дремал на чердаке — усталость взяла своё. Его разбудила Ольга: она ворвалась наверх, задыхаясь от бега, схватила его за плечи и начала трясти изо всех сил. — Ты всё проспал, идиот! Во дворе бродячие! — её голос срывался на истеричный визг, глаза были широко раскрыты, в них плескался ужас. Он вскинулся, глядя непонимающим взглядом, ещё не осознавая, где он и что происходит. Машинально выдернул наушники — из них доносились обрывки ритмичной музыки, нелепо контрастирующие с реальностью. Марсель стоял на узком подоконнике, утробно рычал и шипел. Его шерсть стояла дыбом, хвост распушился, глаза сузились в две жёлтые щёлки. Он то и дело бросал взгляды в окно. Никита бросился к окну. Взгляд скользнул по двору — и сердце упало. Толпа мертвяков заполнила всё пространство: они толкались, царапали стены, тянули руки к окнам. Один из них уже вцепился в раму первого этажа, пытаясь прорваться внутрь. Лицо Никиты исказилось от ужаса. Он развернулся и побежал вниз, перепрыгивая через ступеньки, едва не падая. В ушах стучало. В это время Максим разбудил спящих Андрея и Сергея. Те вскочили как по команде, ещё не до конца осознавая происходящее. Сергей схватил автомат, проверил магазин — полный. Без слов ринулся наверх. На лестнице он столкнулся с Никитой. На секунду замер, будто хотел что‑то сказать. Но слова застряли в горле. Он лишь махнул рукой и побежал дальше, перепрыгивая через две ступени. За ним по пятам мчался Денис, на ходу проверяя автомат. Они вбежали в комнату Ани и Карины. Их окно выходило прямо во двор — идеальная позиция. Не теряя ни секунды, Денис распахнул створки. Ветер ворвался внутрь, разметал бумаги, зашевелил занавески. Внизу, на крыше трейлера, он увидел Дмитрия. Тот стрелял одиночными — методично, расчётливо. Каждый выстрел эхом разносился по двору, каждый выстрел валил одного из мертвяков. Сергей подбежал, прижался к подоконнику, прицелился. Автомат дрогнул в руках, но он тут же выровнял его. Вдох — выдох. «Только в голову. Не торопиться». Первый выстрел. Один из мертвяков рухнул, будто подкошенный. Второй — ещё один упал. Сергей чувствовал, как адреналин бьёт в виски, как руки дрожат, но он держал прицел, контролировал каждый выстрел. Денис рядом тоже не терял времени. Снизу доносились крики, топот, грохот передвигаемой мебели. Где‑то в доме хлопали двери, кто‑то кричал команды. Но они не отвлекались. Только прицел, только цель. Ещё выстрел. Ещё. Мертвяки продолжали напирать — их было слишком много. Но каждый выстрел, каждый упавший враг давал шанс на ещё одну минуту жизни. В комнате пахло порохом, потом, страхом. За окном — ад. Внутри — холодная сосредоточенность. Мужчины стреляли, зная: за их спиной — те, кого нужно защитить.

Матвей бестолково ходил из комнаты в коридор, оттуда на кухню — будто блуждал в лабиринте, где все двери вдруг стали одинаковыми. Вокруг кипела жизнь, каждый был занят делом, и от этого хаоса ему становилось только хуже. Он чувствовал себя лишним, беспомощным, словно тень, случайно залетевшая в чужой мир. В прихожей Максим с Андреем баррикадировали входную дверь. С глухим стуком они подтаскивали мебель — большой комод, массивный шкаф, тяжёлую скамью. Дерево царапало пол, оставляя глубокие борозды. Максим хрипло командовал: — Поднажали! Ещё немного… Так, теперь стол сюда! Андрей, бледный, с каплями пота на висках, молча кивал, напрягая мышцы. Каждый толчок отдавался в стенах, будто дом стонал от усилий. У окон — другая картина. Николай Иванович с Виктором, пригнувшись, следили за двором сквозь щели в шторах. В руках — пистолеты, пальцы крепко сжаты. Рядом примостился Егор: глаза широко раскрыты, но он старался держать себя в руках. Время от времени он переводил взгляд на деда, будто искал в нём опору. — Не высовывайся, — коротко бросил Виктор внуку, не отрывая глаз от двора. По дому метались Светлана, Елена и Карина — как три яркие птицы в клетке. Они носились по первому этажу, задергивая шторы, проверяя, нет ли просветов. Ткань шуршала, падала, снова поднималась. Светлана, задыхаясь, крикнула: — На кухне ещё одно окно! Елена, давай сюда! Елена, не отвечая, уже бежала с куском плотной материи. Карина, чуть отставая, хватала с полок всё, что могло пригодиться: одеяла, пледы, даже тяжёлые скатерти. Аня, бледная, но собранная, бросилась в комнату, где они оборудовали медпункт. Там, на столе, уже лежали бинты, антисептики, ножницы, шприцы. Она быстро перебирала инструменты, раскладывала их в порядке, который знала наизусть. Руки дрожали, но движения были чёткими — годы работы фельдшером не прошли даром. Матвей, наблюдая за этой суетой, вдруг ощутил острую боль в плече. Кровь уже пропитала тряпку, ткань прилипла к ране, а под ней — горячее пульсирующее жжение. Он сглотнул, провёл рукой по лбу — ладонь оказалась мокрой от пота. — Надо… надо обработать, — пробормотал он себе под нос, будто оправдываясь. И побрёл в сторону медпункта. Ноги были ватными, каждый шаг отдавался в голове глухим стуком. В коридоре он чуть не столкнулся с Кариной, та едва успела отступить. — Матвей? — она на секунду замерла, взгляд скользнул по его окровавленной руке. — Тебе помочь? Он мотнул головой, не глядя ей в глаза: — Сам… сам справлюсь. Дверь в медпункт скрипнула, впуская его. Внутри — резкий запах спирта, йода, стерильности. Аня, увидев его, резко выпрямилась: — Что случилось? Матвей молча показал на плечо. Она кивнула, не тратя слов на лишние вопросы. Быстро подошла, осторожно отлепила тряпку. Кровь снова потекла, но Аня уже брала бинт, смачивала его антисептиком. — Будет больно, — предупредила она. Он стиснул зубы, когда холодный раствор коснулся раны. Боль пронзила плечо, но он не издал ни звука. Только сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Аня работала быстро, но бережно. Её пальцы двигались уверенно. Она перевязывала рану, время от времени бросая на Матвея короткие взгляды. За окном — выстрелы. Один, второй, третий. Где‑то вдали — крик. Дом дрожал, будто живой организм, пытающийся защититься. Матвей смотрел на свои руки — грязные, дрожащие, в пятнах крови. Он хотел что‑то сказать, но слова застряли в горле. Только кивнул, когда Аня закончила.

Дмитрий стрелял до тех пор, пока затвор автомата с сухим щелчком не остался в заднем положении — патроны кончились. Он медленно опустил оружие, плечи налились свинцовой усталостью. Солнце уже давно скрылось за горизонтом, и двор погружался в сумерки. Дмитрий перевёл взгляд на двор: среди неподвижных фигур некоторые ещё шевелились, вставали, тащились вперёд… — Сколько их ещё? — крикнул Сергей из окна комнаты Ани и Карины, его голос дрожал от напряжения. Дмитрий прищурился, быстро пересчитал шевелящиеся силуэты: — Девятнадцать, — ответил он глухо, чувствуя, как в груди разрастается ледяная пустота. — Я за пистолетами! — выкрикнул Сергей и исчез из проёма. Денис устало присел на подоконник. Дмитрий медленно выдохнул, опустился на крышу трейлера. Автомат тяжёлым грузом лёг рядом. Он провёл ладонью по лицу — пальцы стали влажными от пота и копоти. В ушах стоял звон, перебиваемый отдалёнными криками из дома и хрипом мертвецов внизу. Он огляделся: тени удлинялись, превращая двор в лабиринт мрачных очертаний. Каждый шорох заставлял сердце сжиматься. Вдруг раздался резкий хлопок — Сергей наполовину высунулся из окна, в руке пистолет. Его лицо было бледным, но глаза горели решимостью. Рядом Денис, в такой же позе, прицелился, нажал на курок. Сергей продолжал стрелять — короткие, чёткие выстрелы разрывали вечернюю тишину. Каждый хлопок сопровождался падением очередного мертвеца. Пистолет щёлкал, выплёвывая гильзы, которые с металлическим звоном падали на подоконник и скатывались вниз. Один мертвец, высокий, с разорванным пиджаком, рванулся к стене дома. Дмитрий схватил пустой рожок, размахнулся и швырнул его вниз. Металл ударил в плечо мертвеца, тот пошатнулся, замедлился — и в этот момент Денис всадил пулю ему в голову. Ещё выстрел. Ещё. Мертвецы падали один за другим. У Сергея закончились патроны, он опустил руку. Денис прицеливался — руки дрожали, но движения были точными. Он глотал воздух, пытаясь унять бешеное сердцебиение, но не останавливался. — Шесть… пять… четыре… — бормотал он, считая оставшихся. Последний мертвец, женщина в изодранном платье, медленно подползала к трейлеру. Её глаза были мутными, рот раскрыт в беззвучном стоне. Денис прицелился, задержал дыхание… Выстрел. Тишина. Только ветер шелестел по крыше, разносил запах пороха и крови. Дмитрий опустился на колени, глядя на двор. Всё было кончено — но облегчение не приходило. Только пустота и смертельная усталость. Он спустился с крыши трейлера — ступени дрожали под его ногами. Ступил на землю, и тут же запах крови и пороха ударил в нос, заставил сглотнуть горький комок в горле. Переступая через тела, он двигался тяжёлым, размеренным шагом — каждый шаг давался с усилием, словно ноги налились свинцом. Сумрак сгущался, превращая двор в хаотичную мозаику теней и неподвижных силуэтов. Он пристально вглядывался в лежащие фигуры и медленно продвигался вперёд, обходя препятствия, иногда останавливаясь, чтобы перевести дух. В ушах всё ещё стоял звон от выстрелов, а перед глазами — вспышки огня, движения мертвецов, капли крови на асфальте. Наконец он добрался до входной двери. Постучал — звук получился глухим, будто пробивался сквозь толщу воды. — Это я. Всё закончилось, — хрипло произнёс он, голос звучал чуждо, будто принадлежал кому‑то другому. Внутри дома послышался шум — кто‑то отодвигал мебель, баррикадировавшую дверь. Скрип дерева по полу, тяжёлое дыхание, шёпот. Дверь приоткрылась — в проёме показался Максим, бледный, с царапиной на щеке, в руках — обрезок трубы. Его глаза, уставшие и настороженные, скользнули по Дмитрию, потом — за его спину, во двор, где лежали десятки тел. — Ты один? — спросил Максим, голос дрогнул. — Да, — Дмитрий кивнул, не в силах сказать больше ни слова. Максим оглянулся внутрь дома — там, за его спиной, стояли остальные: Николай Иванович, Виктор, Егор, Светлана, Елена, Карина. Их лица — в пятнах копоти, в глазах — смесь страха и робкой надежды. — Оттаскивайте, — тихо сказал Максим. Несколько рук потянулись к баррикадам — комод, шкаф, стол — всё сдвинули в сторону, освобождая проход. Дверь распахнулась шире, и Дмитрий шагнул внутрь. В доме пахло потом, страхом, металлом. Кто‑то всхлипывал в углу, кто‑то бормотал молитвы. Аня, стоя у стены, держала в руках бинты и антисептик — её руки дрожали, но она старалась не показывать слабости. Дмитрий прошёл несколько шагов, остановился. Ноги подкашивались, но он держался. — Сколько их было? — тихо спросил Николай Иванович, подходя ближе. — Не знаю. Много, — Дмитрий сглотнул, провёл рукой по лицу. Тишина повисла в воздухе — тяжёлая, вязкая, будто сама реальность пыталась переварить то, что только произошло. — Надо проверить окна, двери, — сказал Виктор, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией. — И… и тела во дворе. Надо убрать.

_____

Все собрались на кухне. В воздухе висело тяжёлое и напряжённое молчание. Каждый думал о том, что сегодня они потеряли троих людей. А завтра предстоит изнурительная работа, нужно будет убирать тела. Дмитрий с усилием потер лицо, поднял голову, обвёл взглядом всех собравшихся и спросил: — Кто-нибудь знает, как так получилось, что ворота оказались открытыми? Все растерянно молчали.

Из дневника Ани Михайловой:

«Сижу у окна, смотрю на рассвет и пытаюсь собрать в кучу разбегающиеся мысли. Всё случившееся кажется теперь каким‑то нереальным — будто страшный сон, от которого никак не проснуться. Ещё вчера мы просто жили. Готовили еду, разговаривали, смеялись, строили планы… А сегодня — будто другая реальность. Те же стены, тот же воздух, но всё изменилось. И я понимаю: это уже навсегда. Я думаю о том, как быстро рушится привычный мир. Как за считаные часы можно потерять то, что казалось незыблемым. Безопасность. Доверие. Спокойствие. И самое страшное — людей, которые были рядом. Вспоминаю их лица — каждого. Теперь их нет. И эта пустота внутри — она не заполнится никогда. Но вместе с болью приходит и другое чувство — странное, почти неуместное сейчас. Благодарность. За то, что я жива. За то, что могу дышать, видеть рассвет, чувствовать тепло чашки в руках. За то, что рядом остались те, кто не сдался, кто продолжает бороться. И ещё — осознание. Ложное чувство безопасности расслабило нас. В этом мире нельзя расслабляться, нигде невозможно быть в безопасности… Мы думали, что знаем, на что способны. Что понимаем, где наши границы. Но жизнь показала: человек может гораздо больше, чем ему кажется. В самых страшных обстоятельствах мы находим силы, о которых не подозревали в себе. Сейчас я вижу: важно не просто выжить. Важно остаться человеком. Не превратиться в тень, одержимую страхом. Не дать ненависти заполнить сердце. Не забыть, что даже в темноте есть место доброте, сочувствию, заботе. Мы потеряли многое. Но не всё. Осталась способность чувствовать, сопереживать, надеяться. И пока это есть — мы живы. По‑настоящему живы. Смотрю на первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь облака, и думаю: возможно, именно в такие моменты мы становимся собой по‑настоящему. Когда отбрасываем лишнее, когда остаётся только суть. Когда понимаем: быть человеком — это не статус, это выбор. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. И я выбираю быть человеком. Несмотря ни на что.»

Глава 10. Псы Мясника

Паук был одним из первых, кто присоединился к банде Мясника, — и сейчас ни разу не жалел об этом. Их логовом стал трёхэтажный особняк: мраморные лестницы, высокие потолки с лепниной, огромные окна, завешенные тяжёлыми портьерами. Всё это теперь принадлежало им — трофеи победивших. У Паука — отдельная комната на втором этаже. Просторная, с огромной кроватью под балдахином, антикварным письменным столом и камином, выложенным изразцами. На стенах — картины в позолоченных рамах (он не разбирался в искусстве, но выглядело внушительно). Здесь было всё, что нужно: тёплая вода из крана, мягкие ковры под ногами, даже зеркало в полный рост. Еда? О, с этим проблем не было. Они вывезли целый супермаркет — и теперь в просторной кухне особняка всегда находилось чем поживиться. Холодильники ломились от деликатесов: сыры разных сортов, вяленое мясо, консервы премиум‑класса, шоколад, кофе в зёрнах. На столах неизменно красовались разнообразные блюда, рядом — графины с морсами и настойками. Правда, потеряли при этом четырнадцать человек, когда прорывались через гнилых, но это... мелочи. Паук ценил этот комфорт. И особенно — свой статус. Он правая рука Мясника, и тот не раз подчёркивал это перед всей бандой. «Паук — мой заместитель», — громогласно объявлял Мясник, и в эти моменты Паук чувствовал, как внутри разгорается довольная искра. Да, приходилось выполнять поручения — порой грязные, порой кровавые. Но это даже нравилось: адреналин разгонял кровь, мышцы наливались силой, а разум становился острым, как лезвие. В этом был свой драйв — жестокий, но пьянящий. К тому же отличная разминка: после пары часов «работы» спина не ныла, а кулаки горели приятным теплом. Сегодняшнее утро выдалось одним из обычных. Паук проснулся в своей спальне — солнечные лучи пробивались сквозь тяжёлые шторы, ложились золотыми полосами на паркет. Он потянулся, спустил ноги на мягкий ковёр, затем хлопнул в ладоши. Через минуту в дверях появилась рабыня — молчаливая тень в простом, но аккуратном платье. В руках — поднос с завтраком: омлет с трюфелями, тосты с паштетом, чашка свежесваренного кофе. Она поставила поднос на прикроватный столик, опустив глаза. — Можешь идти, — бросил Паук, беря вилку. Он ел не спеша, смакуя каждый кусочек, наблюдая, как рабыня бесшумно убирает постель. Потом, допив кофе, потянулся, довольный жизнью и собой. Паук оделся — привычные кожаные штаны, шёлковая рубаха, поверх — дорогая кожаная жилетка с серебряной вышивкой. На поясе — нож в инкрустированных ножнах, кобура с револьвером. Проверил обоймы: все на месте, патроны блестят латунью. Вышел в коридор. Здесь всегда было светло: огромные окна пропускали потоки солнца, а полированные панели стен отражали свет. Где‑то внизу слышались голоса, смех, брань — банда просыпалась. Паук шагал уверенно, его мокасины мягко ступали по ковру, не оставляя следов. Дошёл до «общей» — просторного зала на первом этаже с огромным каминным порталом и длинным столом из красного дерева. Здесь по утрам собирались все, кто был в деле: обсуждали планы, делили добычу, получали указания. Сейчас комната наполовину пуста — кто‑то ещё спал, кто‑то был в дозоре. Паук встал у стола, постучал по дереву костяшками пальцев. Звук разнёсся по залу, заставляя тех, кто был внутри, обернуться. — Так, слушайте сюда, — его голос прозвучал ровно, без эмоций, но в нём чувствовалась власть. — Сегодня едем за оружием. Сморч, Шнырь и Пузырь говорят, у одной группы есть арсенал. Если не врут — будет чем разжиться. Если врут… — он усмехнулся, — тогда сами знаете, что будет. Паук обвёл взглядом собравшихся в просторном зале особняка. — Так, Карп, Сморч и Шнырь поедете со мной, — его голос прозвучал ровно, но в нём чувствовалась незыблемая властность. — Филин, ты здесь за старшего. Сморч, сидевший по другую сторону стола, поморщился. Вид у него был откровенно неважный: лицо опухло, нос распух и приобрёл багровый оттенок, под глазами наливались синевой глубокие ссадины. Он то и дело шмыгал, нервно проводил рукой по небритой щеке, а когда пытался сосредоточиться на словах Паука, его взгляд расплывался. На столе перед ним стояла пустая кружка, от которой ещё веяло запахом крепкого кофе — видимо, пытался взбодриться. Шнырь, расположившийся рядом, недовольно хмурился. Его тонкие губы были сжаты в узкую линию, а пальцы нервно барабанили по столешнице. На нём была потрёпанная лёгкая рубашка, местами прожжённая и испачканная, — словно память о вчерашних «делах». Он время от времени косился на Сморча с явным раздражением, будто тот своим видом портил весь настрой. И только Карп безмятежно улыбался. Он сидел, развалившись на резном стуле, закинув ногу на ногу. На его лице — ни следа усталости или тревоги. Свет из высокого окна падал на его коротко стриженную голову, подчёркивая ровные, почти юношеские черты. В руках он лениво крутил нож — не угрожающе, а скорее с ленивой грацией человека, которому всё нипочём. Время от времени он бросал взгляды на окружающих, и в его глазах читалась едва уловимая насмешка — будто всё происходящее было для него не более чем забавным спектаклем. Паук заметил эту улыбку, на секунду задержал на Карпе взгляд, но не сказал ни слова. Вместо этого он снова обратился к группе: — Выезжаем через десять минут. Если кто‑то не успеет — пеняйте на себя. В зале повисла напряжённая тишина. Сморч снова шмыгнул, пытаясь собраться, Шнырь сжал кулаки, а Карп лишь шире улыбнулся, словно предвкушая грядущее приключение. Паук усадил Шныря за руль, а Карпа и Сморча разместил на заднем сиденье. Он сознательно рассадил их — в дороге ссоры были ни к чему, а напряжение между этими двумя ощущалось почти физически. — Ну, давай. Вези туда, где вы вчера по полной обгадились, — хохотнул Паук, поудобнее устраиваясь на сиденье. В его голосе звучала холодная насмешка, прикрытая напускной лёгкостью. Шнырь хмуро свел брови, но промолчал. Только пальцы сжали руль так, что побелели костяшки. Он молча повернул ключ зажигания. Внедорожник отозвался ровным, мощным гулом мотора, вибрация пробежала по салону, отдаваясь в ногах. Машина плавно выехала со двора особняка. Утро было ясным, по‑июньски тёплым — солнце уже поднималось над горизонтом, заливая всё золотистым светом. Воздух за открытыми окнами пах свежей травой и нагретой смолой хвойных деревьев. Где‑то вдали перекликались птицы, нарушая утреннюю тишину. Шнырь вёл уверенно, но без лихачества: плавные повороты, чёткие манёвры. Взгляд то и дело скользил по зеркалам заднего вида. В его движениях читалась затаённая злость, которую он старательно держал под контролем. Салон наполнял характерный запах: смесь машинного масла, старой кожи сидений и едва уловимой вони пота — будто следы вчерашних «подвигов» ещё не выветрились. На приборной панели — россыпь мелких царапин, на лобовом стекле — едва заметная паутинка трещин. На заднем сиденье Карп развалился с привычной безмятежной улыбкой. Он лениво вертел в пальцах складной нож, время от времени бросая взгляды в окно. Рядом Сморч то и дело шмыгал носом, пытался прислониться к стеклу, но каждый раз вздрагивал — видимо, голова раскалывалась не на шутку. Он то доставал из кармана платок, то снова убирал, то пытался сфокусировать взгляд на дороге впереди. Паук наблюдал за ними через зеркало заднего вида. Лицо его оставалось спокойным, но глаза — холодные, цепкие — фиксировали каждую мелочь: как Карп играет ножом, как Сморч морщится от боли, как Шнырь сжимает руль. Он знал: эти двое — пороховая бочка. И сейчас важно было не допустить взрыва. За окном разворачивался летний пейзаж: высокие сосны с золотистыми стволами, берёзы с трепещущими на ветру листьями, поляны, покрытые ковром полевых цветов. Дорога вилась между деревьями, то поднимаясь на пригорки, то спускаясь в небольшие ложбинки. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, создавая на асфальте причудливую мозаику света и тени. Шнырь свернул на лесную дорогу — узкую, усыпанную хвоей и мелкими ветками. Здесь воздух стал гуще, насыщеннее: пахло смолой, прелой листвой и свежестью утренней росы. Впереди показались очертания старой лесной просеки — именно там вчера они оставляли свою машину. — Приехали, — глухо произнёс Шнырь, останавливая машину в десятке метров от просеки. Мотор затих, и в салоне повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Сморча и тихим щелчком ножа в руках Карпа. - Отсюда мы пошли пешком... Паук медленно расстегнул жилет, проверил револьвер в кобуре. — Выходим. И чтобы без глупостей, — его голос прозвучал тихо, но все почувствовали в нём железную ноту. Паук внимательно разглядывал следы в небольшой ложбине. Примятая трава образовывала чёткие полосы. Следы от колёс вели в противоположную сторону — не туда, откуда они пришли. Паук присел на корточки, провёл пальцами по влажной от росы траве, всматриваясь в детали. — Ну… вот… Тут вот, короче, меня вырубили, — сипло проговорил Сморч за спиной. Он махнул рукой, указывая направление. — Когда очухался, пополз вон туда… Его лицо по‑прежнему выглядело неважно: нос опух ещё сильнее, под глазами налились тёмные круги, на виске — свежая царапина. Он то и дело шмыгал носом и тёр глаза, будто пытаясь прогнать мутную пелену. — Шнырь? — Паук обернулся, вопросительно глядя на водителя. Шнырь нехотя кивнул. Его обычно хмурое лицо казалось особенно угрюмым. Он сделал шаг вперёд, разглядывая следы. — Да, тут мы были. Пузырь и я рванули за тем, кто вырвался и побежал вниз по склону… Догнали его почти у прогалины. А там… — он запнулся, сглотнул, — там двое ждали. Один с пистолетом, второй с автоматом. Голос Шныря дрогнул, но он тут же сжал губы, будто захлопнул невидимую дверь в свои чувства. — Дальше, — коротко бросил Паук, не отрывая взгляда от собеседника. — Пузырь… Он попытался рвануть в сторону, думал, может, успеет свалить, — продолжил Шнырь глухо. — Но тот, с пистолетом, не промахнулся. Пузырь упал. А меня… меня скрутили, связали, потом чем‑то по голове… Очнулся уже когда солнце садилось... Он замолчал, уставившись в землю. В лесу повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь пением птиц и журчанием ручья неподалёку. Даже утренний ветерок, казалось, замер, боясь потревожить тяжёлые воспоминания. До места шли молча. Паук медленно выпрямился, окинул взглядом местность. Перед ним расстилалась та самая прогалина — небольшое открытое пространство, окружённое высокими соснами. Трава здесь была примята, кое‑где виднелись тёмные пятна, похожие на кровь. Он шагнул вперёд, внимательно изучая следы. Вот отпечаток ботинка с характерным рисунком протектора, вот сломанная ветка, а чуть дальше — обрывок ткани, зацепившийся за куст. Паук наклонился, осторожно потрогал тёмное пятно на траве. Свежее. — Значит, их было двое, — произнёс он наконец. — Один вооружён пистолетом, второй — автоматом. Пузыря ранили при попытке бегства, потом обоих связали и вырубили. Только непонятно, почему вас не грохнули... Он обернулся к спутникам. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах читалась холодная сосредоточенность. — Проверим, куда ведут следы от машины. С этими словами Паук развернулся и двинулся вперёд, обратно к ложбине, ступая осторожно, будто хищник, идущий по следу. За ним, молча и напряжённо, последовали остальные. Следы от колёс вывели их к трассе. Горячий ветер шевелил пожухлую траву, разносил едкий запах пыли и перегоревшего масла. Паук наклонился, прищурился, вглядываясь в примятые стебли на обочине. Его пальцы осторожно раздвинули травинки, словно он разбирал хрупкую мозаику. — Так, вот здесь… да… — он провёл ладонью по земле, очерчивая невидимую линию. — Они свернули направо и поехали в ту сторону. — Паук махнул рукой в сторону извилистой дороги, теряющейся среди леса. Все как по команде повернули головы туда, куда он указывал. Солнце било в глаза, заставляя щуриться; вдали дрожал раскалённый воздух, размывая очертания. — Ага, и что? — спросил Карп, ухмыляясь. Его тень, длинная и искривлённая, тянулась по растрескавшемуся асфальту. — В смысле — что? - переспросил Паук. Он нахмурился, выпрямился. Он не моргал — только смотрел на Карпа, будто пытался прочесть за его насмешкой что‑то важное. — Ну, свернули они направо, и что? — продолжил Карп, подкидывая нож. Лезвие вспыхивало на солнце, бросало резкие блики на его лицо. — Нам это ничего не даёт… Поедем просто по дороге? Они, может, здесь вообще мимо проезжали? Может, просто едут себе и едут, нигде не задерживаются надолго? — Он иронично прищурился, будто наслаждался собственной логикой. Паук хмыкнул, вытер вспотевшие ладони о штаны. — Ну, возможно… Не спорю. Но проверить надо. — Его голос звучал ровно, но в глазах мелькнуло что‑то жёсткое, неуступчивое. — Так, Карп, Шнырь — идите за машиной. Мы вас здесь подождём. Карп недовольно скривился, но промолчал. Только нож в его руке на секунду замер, потом снова начал ритмично вращаться — раз, два, три… Он бросил короткий взгляд на Шныря, будто ища поддержки, но тот уже шагнул обратно в лес.