До лагеря добрались к обеду. Солнце стояло в зените, палящее, безжалостное — его лучи раскаляли металл фуры, превращая кабину в духовую печь. Воздух дрожал от зноя, и даже тени под деревьями казались выцветшими, истомлёнными. Николай Иванович, стоявший на дежурстве у ворот, сперва не поверил своим глазам. Он замер, затем ошарашенно замотал головой, будто пытаясь прогнать наваждение. Когда фура с скрежетом остановилась, он шагнул ближе, вглядываясь. — Ну вы даёте! — выдохнул он, обращаясь к Денису, который первым выбрался из кабины. Голос Николая Ивановича дрогнул — то ли от изумления, то ли от облегчения. Денис устало смахнул пот с лица — капли блестели на коже, тут же испаряясь под жарким солнцем. Он провёл рукой по взъерошенным волосам, улыбнулся уголком рта: — Повезло! Николай Иванович вдруг замер, взгляд его скользнул за спину Дениса. В глазах — тревога, недоверие. — А это кто? — спросил он, напрягая голос. — Люди… — коротко пожал плечами Денис и, не дожидаясь ответа, направился навстречу Максиму, который уже спешил от дома. За ним тянулась цепочка фигур — остальные обитатели лагеря, встревоженные рёвом двигателя и скрипом тормозов. Аня выбежала из дома первой — лёгкая, стремительная, как порыв ветра. За ней, чуть отставая, мчалась Карина. Их взгляды метались по лицам вернувшихся, выискивая знакомые черты. Аня сжимала кулаки, её пальцы дрожали, а в глазах читалась немая мольба: «Только бы с ним всё было хорошо…» Лишь увидев Дмитрия, который вышел из‑за фуры — усталый, в пыльной одежде, но живой, — Аня судорожно выдохнула. Плечи её расслабились, и она на мгновение прикрыла глаза, будто впитывая этот миг. Карина не выдержала — сорвалась с места и бросилась к отцу. — Папа… — выдохнула она, врезаясь в его объятия. Её пальцы вцепились в его рубашку, будто боялись отпустить. Дмитрий ласково потрепал её по волосам, провёл ладонью по спине, успокаивая. — Всё в порядке, я вернулся… — тихо произнёс он, прижимая дочь к себе. Его голос звучал ровно, но в глубине глаз таилась тень пережитого. Вокруг царил гул голосов. Люди обступали фуру, задавали вопросы, пытались разглядеть добычу, но главное — убедиться, что те, кто ушёл на разведку, вернулись живыми. Максим подошёл ближе, окинул взглядом группу, задержал взгляд на двух незнакомцах — мужчине и юноше, которые стояли чуть в стороне, не зная, куда себя деть. — Кто это? — тихо спросил он у Дениса. — Спасли на дороге, за ними гналась толпа бродячих… Размышлять особо некогда было. Надо было гнать машину домой, — коротко ответил Денис, кивая на фуру. — Там еда. Много. В толпе прокатился вздох облегчения. Кто‑то перекрестился, кто‑то обнял соседа. Даже Николай Иванович, всё ещё стоявший у ворот, выдохнул и улыбнулся. Солнце продолжало палить, но теперь его свет казался не таким безжалостным. Он озарял лица людей, на которых медленно проступала тень надежды — хрупкой, но такой необходимой. Максим, глядя на прибывших новых людей, негромко сказал стоявшей за спиной Ане: — Анечка, осмотри прибывших, расспроси — кто они, откуда, чем занимались. Потом расскажешь. Хорошо? — Сделаю, — коротко ответила Аня и направилась к новичкам. Солнце било в глаза, заставляя её чуть прищуриваться. Она подошла ближе, улыбнулась — тепло, но без лишней фамильярности. — Здравствуйте, я Аня, здешний медработник. Пойдёмте со мной, я вас осмотрю и покажу, где вы сможете расположиться, — обратилась она к седому мужчине. Тот устало улыбнулся, и в этой улыбке читалась такая глубокая, выстраданная благодарность, что у Ани на миг сжалось сердце. — Здравствуйте, очень приятно. Я Виктор, а это мой внук Егор, — махнул он в сторону молодого парня, который стоял чуть позади, сжимая лямку потрёпанного рюкзака. — Пойдёмте. Не поверите, мы очень рады, что нам так повезло. — Ну почему же, верю! — рассмеялась Аня, и её смех прозвучал легко, почти беззаботно — как глоток свежего воздуха в этом мире, где так редко звучали радостные звуки. Они втроём направились к дому. Аня шла чуть впереди, показывая дорогу, Виктор и Егор следовали за ней. Парень то и дело оглядывался по сторонам — настороженно, с нескрываемым любопытством. Его взгляд скользил по укреплениям у ворот, по окнам дома, по людям, которые всё ещё толпились неподалёку, переговариваясь и бросая любопытные взгляды на новоприбывших. Ольга, стоявшая в тени возле дома, внимательно смотрела на Дмитрия. Он стоял, засунув руки в карманы, и провожал взглядом уходившую Аню. В его глазах читалось что‑то неуловимое — не просто облегчение от возвращения, а нечто большее: тепло, нежность, едва заметная тревога. Ольга сжала губы. Пальцы её непроизвольно сжались в кулаки, но она тут же расслабила их, стараясь сохранить внешнее спокойствие. Солнце пробивалось сквозь ветви, бросая пятнистые тени на её лицо, и в этих тенях её взгляд казался особенно острым, пронзительным. Она сделала шаг вперёд, будто собираясь подойти к Дмитрию, но замерла. В воздухе повисла пауза — напряжённая, почти осязаемая. Ольга глубоко вдохнула, выдохнула, затем развернулась и медленно пошла в дом. Её шаги были размеренными, но в каждом движении чувствовалась сдержанная досада. Внутри дома царил полумрак — ставни приглушали солнечный свет, создавая прохладу и уют. Аня уже усадила Виктора и Егора на скамью у окна. Она достала аптечку, начала осматривать их — быстро, профессионально, но с мягкой заботой. — Расскажите, откуда вы? — спросила она, протирая спиртовой салфеткой царапину на руке Виктора. — Из пригорода, — ответил он, слегка поморщившись от холода спирта. — Когда всё началось, пытались держаться вместе с соседями, но… — он замолчал, взгляд потускнел. — В конце концов остались только мы вдвоём. Егор молчал, уставившись в пол. Его пальцы нервно теребили край футболки. Аня кивнула, не настаивая на подробностях. Она знала: время для рассказов придёт позже. Сейчас главное — убедиться, что они в порядке, что их тела и души выдержали, не сломались. За окном слышались голоса, шум, движение — жизнь продолжалась. Где‑то вдали лаяла собака, скрипела дверь, кто‑то смеялся. Эти звуки, такие обычные, такие редкие в новом мире, напоминали: несмотря ни на что, люди продолжали бороться, надеяться, жить.

Глава 8. Охота началась

Шнырь очнулся внезапно — будто из бездны рванулся к поверхности. Широко распахнул глаза, и первый же вдох обжёг горло сухой пылью. Голова раскалывалась, в висках стучало так, будто кто‑то бил молотком по черепу. Он попытался приподняться, но тело не слушалось: руки за спиной, туго стянуты скотчем; ноги скручены, поза — издевательски неудобная. Мышцы затекли, каждое движение отдавалось тупой болью.

Он замер, прислушиваясь. Вокруг — тишина, нарушаемая лишь редким скрипом веток. Но это не успокаивало. Память, словно рваная плёнка, начала прокручиваться...

— Блять, блять, блять… — прошептал он, поднимая голову и судорожно оглядываясь.

Никого. Только серые стволы деревьев, переплетение теней и отблески заходящего солнца. Он медленно выдохнул, но тут же напрягся: позади кто‑то глухо застонал.

Шнырь изогнул шею, пытаясь разглядеть, что за спиной. Через плечо увидел Пузыря — тот лежал в такой же нелепой позе, лицо искажено болью, глаза полуприкрыты.

— Эй, Пузырь, ты живой? — негромко, почти шёпотом.

— Дааа… — голос Пузыря звучал глухо, с хрипом. — Сука, лучше бы я сдох… Рук не чувствую, блять… Колено, моё колено… — он снова застонал, дёргаясь, но тут же замер, будто осознав, что движения только усиливают боль.

— Э, братан, давай потише, а то гнилые набегут и сожрут нас за милую душу, — Шнырь попытался растянуть скотч на руках, но липкая лента лишь сильнее врезалась в кожу.

Пузырь испуганно замолчал, начал озираться по сторонам. Его взгляд метался между деревьями.

— А эти где, которые нас связали? — прошептал он. — Я думал, нам крышка…

— Я тоже в непонятках, — Шнырь сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло. — Чего они нас не грохнули… Тот, который тебя подстрелил, серьёзный мужик. Взгляд — как у змеи. Холодный, без эмоций.

Он снова попытался пошевелиться, но скотч держал крепко.

— Надо выгребать отсюда... Блять, с Мясником теперь ещё базарить! Вот чë ему сказать? И Сморч свалил, сука! — вдруг вырвалось у Шныря. — Бросил нас, как щенков.

Пузырь не ответил. Только сжал зубы, пытаясь подавить стон. Его нога выглядела неважно.

Вокруг царила странная, гнетущая тишина. Ветер шелестел листвой, но этот звук казался искусственным, ненастоящим. Где‑то вдали хрустнула ветка — оба замерли, вслушиваясь.

— Слышишь? — прошептал Пузырь, его глаза расширились от страха.

— Тихо… — Шнырь напрягся, пытаясь разглядеть что‑то сквозь густую завесу деревьев. — Может, зверь. Или…

Он не договорил. Вдалеке, за стволами, мелькнул силуэт. Неясный, размытый, но явно человеческий.

— Есть кто‑то… — прошептал Шнырь, чувствуя, как по спине пробежал ледяной пот. — Надо выбираться. Быстро.

Шнырь задергался сильнее, отчаянно извиваясь на холодной земле. Мышцы горели от напряжения, суставы хрустели, но он не сдавался. Пальцы скользнули в боковой карман — и сердце ёкнуло от надежды: там должен быть складной нож, который он всегда носил с собой.

«Только бы он был на месте», — мысленно взмолился Шнырь, закусив губу до боли.

Чуть не вывернув суставы, он с трудом засунул кончики пальцев в карман. Кончики ногтей царапали металл, пока наконец не нащупали ребристую рукоятку.

— О‑о‑о, заебись, значит, не обыскали! — прошептал он, сдерживая рвавшийся наружу вздох облегчения.

Осторожно потянул нож, ухватил покрепче. Нащупал маленькую кнопочку — нажал. Лезвие выскочило с тихим щелчком, едва не чиркнув по пальцам.

— Блять, — выругался он тихо, не сводя глаз с далёкой неясной тени между деревьями. Силуэт замер, будто прислушивался.

Шнырь замер в ответ, затаил дыхание. В висках стучало так громко, что, казалось, этот звук разносится по всему лесу.

Пузырь лежал молча. То ли вырубился от боли в простреленном колене, то ли смирился с судьбой — непонятно.

Шнырь начал аккуратно перерезать скотч на руках. Лезвие скользило по липкому материалу, то застревая, то прорезая его с хрустом. Каждая секунда тянулась бесконечно. Он напрягал зрение, пытаясь одновременно следить за тенью и работать ножом.

Через две минуты руки наконец освободились. Он еле слышно выдохнул, рухнул лицом в сырую листву. Тело дрожало от напряжения, пот заливал глаза. Минуту‑другую он лежал, уткнувшись носом в землю, восстанавливая дыхание.

Потом осторожно перевернулся на спину, сел. Быстрыми, точными движениями перерезал скотч на ногах. Не вставая, подполз к Пузырю, начал освобождать его. Тот глухо застонал, поднимая голову. Шнырь сделал большие глаза, приложил палец к своим губам.

Пузырь понял — испуганно затих, лишь глаза бегали, полные страха и боли.

Шнырь наклонился к нему, прошептал, едва шевеля губами:

— Отползаем по‑тихому дальше в заросли.

Пузырь закивал, стиснул зубы. Медленно пополз, закусив губу от пронзившей боли в простреленном колене. Каждый сантиметр давался с мучительным усилием — он цеплялся за корни, подтягивался, стараясь не шуметь.

Шнырь двигался следом, постоянно оглядываясь. Ветки царапали лицо, колючки впивались в ладони, но он не обращал внимания. Главное — уйти подальше от этого места, раствориться в сумраке леса.

Ползли долго. Мышцы горели, дыхание становилось всё тяжелее. Где‑то вдали раздался резкий крик птицы — оба замерли, вслушиваясь. Тишина. Только их собственное хриплое дыхание.

Наконец Шнырь выдохнул, остановился. Оглянулся, до боли в глазах всматриваясь в темнеющий лес. Тени сгущались, превращая деревья в зловещие силуэты.

— Вроде никого, — прошептал он.

Теперь предстояло самое сложное: добраться до лагеря. Десять километров по пересечённой местности — без оружия, без воды, с раненым Пузырём. А машину забрал сбежавший Сморч.

Шнырь сглотнул. В горле першило от сухости, но он заставил себя сосредоточиться.

— Пошли, — тихо сказал он Пузырю.

Пузырь кивнул, попытался встать, но тут же осел с глухим стоном. Шнырь подхватил его под плечо, помог подняться. Они двинулись вперёд — шаг за шагом, скрываясь в густых зарослях, растворяясь в наступающей ночи.

Сморч очнулся от звука выстрела — резкого, как удар хлыста, эхом раскатившегося по лесу. Он вскинулся, судорожно втягивая воздух, потирая лицо. Челюсть ныла — нормально его этот тип приложил, а в голове гудело, будто кто‑то бил в медный таз, видимо, ударился при падении. Он моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. В ноздри ударил запах сырости, прелой листвы и металла. "Где я?" — мысль пробилась сквозь пелену оглушения. Память возвращалась обрывками. Он не ожидал такого сопротивления. Обычно люди пугались, сжимались, смиренно ждали своей участи. Но эти… Эти сопротивлялись. Возле машины скорой помощи никого не было. Дверь распахнута, внутри — пустота. Сморч сглотнул — во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Где‑то вдалеке слышался хруст веток и приглушённые голоса. Он напряг слух, пытаясь разобрать слова, но доносились лишь обрывки — будто шёпот ветра. «Куда подевались Шнырь и Пузырь? Бля, их походу пристрелили…» — мысль скользнула ледяной змеёй. Он представил их тела — неподвижные, окровавленные — и невольно вздрогнул. Сморч огляделся. Лес молчал, но это молчание казалось обманчивым, настороженным. Каждый шорох заставлял его вздрагивать, каждый скрип ветки — замирать. "Надо уходить." Не разгибая спины, он по‑крабьи пополз в чащу леса, прижимаясь к земле, сливаясь с тенями. Ветви цеплялись за куртку, хлестали по лицу, но он, стиснув зубы, упрямо полз. Главное — уйти подальше. "Только бы добраться до машины…" — эта мысль билась в голове, как пульс. Машина — шанс. Шанс сбежать, спрятаться, выжить. Он полз, пригибаясь, скользя взглядом по земле — прислушивался к звукам. Где‑то слева хрустнуло — он замер, затаил дыхание. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, выпрыгнет из груди. Тишина. Сморч выдохнул, продолжил движение. Солнце садилось, сумерки сгущались, превращая деревья в странные фигурные силуэты. Тени становились длиннее, а звуки — глуше. Наконец он увидел её — чёрный бок внедорожника, притаившийся за поворотом. Машина стояла на месте, дверь закрыта. Сморч рванул к ней, едва сдерживаясь, чтобы не вскочить и не побежать. Подполз к водительской двери, дрожащими руками потянулся к ручке. Ручка поддалась. Он распахнул дверь, запрыгнул внутрь, захлопнул её с глухим стуком. Руки дрожали, когда он вставлял ключ в замок зажигания. Двигатель зачихал, но завелся. Сморч бросил последний взгляд в зеркало заднего вида. Лес стоял молчаливый, неприступный. Никого. Он выжал сцепление, развернул машину и рванул прочь. Колёса взметнули комья земли, внедорожник нырнул в извилистую тропу, унося его прочь от этого проклятого места. В зеркале заднего вида таяли серые стволы и тени. Но в голове всё ещё звучал тот выстрел. Пистолет, который был у него, не был заряжен, патроны давно кончились. Сморч понял, что его забрал этот тип, который его вырубил, но выстрелить из него он бы точно не смог. Значит, был кто-то ещё с другим оружием.... Сморч гнал, выжимая из машины всё, что мог. Внедорожник рычал, колёса швыряли комья земли, а перед глазами мелькали размытые силуэты деревьев. В голове стучало одно: «Надо сообщить Мяснику про группу этих типов…» Он пытался осмыслить случившееся. "Где они взяли оружие? Может, вояки? Или менты? Да по хер, кто они… Главное, что они опасны…" Мысли прыгали, как загнанные звери. Он вспоминал спокойные глаза того, кто его вырубил, — без эмоций, без колебаний. Наконец сквозь густую листву проступили очертания большого дома. Он стоял особняком на отшибе, окружённый деревьями и высоким забором с коваными шипами. Первый раз оказавшись здесь, Сморч разинул рот и с выпученными глазами разглядывал это чудо‑строение. «Это чей же такой домина? Это ж сколько бабла сюда вбухали…» — думал он. Дом выглядел как из другого мира: каменные стены, черепичная крыша, витражные окна. Даже забор — не просто защита, а демонстрация силы и богатства. Спрашивать у Мясника Сморч не рискнул. Мясника боялись все. Один неверный взгляд или вопрос — и ты исчезаешь. Сморч многое повидал в своей жизни — за свои тридцать семь лет прошёл через драки, перестрелки, предательства. Но такого типа, как Мясник, не встречал. Это был не просто бандит, не просто главарь — это была стихия. Холодная, расчётливая, беспощадная. Однажды он рискнул проследить за Мясником. И очень об этом сожалел. В памяти всплыла картина: заброшенный склад, тусклый свет фонаря, девочка — совсем юная, едва подросток — распятая на стене. Мясник стоял перед ней, в руке нож, на лице — улыбка. Не безумная, не истеричная, а спокойная, почти ласковая. Он резал медленно, наблюдая, как кровь хлещет во все стороны, как жертва дёргается в последних судорогах. А он улыбался. Сморча затошнило при воспоминании. «Не, ну всадить нож какому-нибудь фраеру, который ерепенится, это понятно… Но вот так… Резать ножом, медленно, наблюдая… И при этом улыбаться…» Это было страшно и непонятно. Это было за гранью. Он припарковал машину у ворот, вышел, ноги подкашивались. Глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь. Ворота медленно раскрылись. Стоявший на воротах Шмель удивлённо приподнял бровь, разглядывая взъерошенного, в грязной одежде Сморча. Ветер трепал его растрёпанные волосы, а в глазах читалась смесь тревоги и недоумения. — А ты чё один? — голос Шмеля прозвучал глухо, будто сквозь вату. Он скрестил руки на груди, не сводя взгляда с приятеля. Сморч лишь махнул рукой — жест вышел вялым, почти обречённым. Он провёл ладонью по лицу, стирая капли пота и грязи. — Есть сигарета? — выдохнул он, голос дрогнул. Шмель молча кивнул, вытащил из нагрудного кармана потрёпанную пачку, протянул. Сморч дрожащими пальцами выудил сигарету, чиркнул зажигалкой. Пламя дрожало в его руках. Он жадно затянулся, втянул дым глубоко в лёгкие, задержал дыхание, будто пытаясь утопить в никотине страх. — Бля, короче, доехали мы почти до города, — начал он, выпуская струю дыма. Слова лились неровно, сбивчиво. — Машину решили в лесочке оставить и дойти пешком. Шнырь сказал, что так безопаснее. Ну идём… Шнырь вдруг увидел машину скорой помощи. Смотрим — тип какой‑то вышел и в кусты побрёл. Ну мы дождались, пока он отольёт, и взяли его. Он и говорит, типа в машине ещё один сидит. Ну мы дождались, когда второй вылезет. Думали, щас их растребушим, да узнаем, где они живут, чего тут делают, что у них есть… Он замолчал, снова затягиваясь. Дым окутал его лицо, словно завеса, скрывающая эмоции. Руки всё ещё слегка подрагивали. — Ну и чё дальше? — нетерпеливо переспросил Шмель, шагнув ближе. Его голос звучал резче, в глазах вспыхнуло любопытство, смешанное с настороженностью. — Да хули дальше… — Сморч выдохнул, глядя куда‑то в пустоту. — Этот второй с ходу мне в челюсть задвинул, я вырубился… Очухался от выстрелов… Походу, их обоих пристрелили... Вокруг никого, ну я и втопил обратно. Как‑то так… Тишина повисла между ними, тяжёлая, давящая. Ветер шелестел листвой, где‑то вдали каркнула ворона — резкий, неприятный звук. Шмель с недоумением смотрел на Сморча, хмуря брови. Его взгляд скользнул по грязной одежде, по ссадине на скуле, по нервно подрагивающим пальцам. — Пиздец, чё сказать… — протянул он наконец, качая головой. — Иди к Мяснику, он уже про вас спрашивал. Сморч кивнул, не говоря ни слова. Быстрым движением затушил сигарету о каблук, бросил окурок в траву. Глубоко вдохнул, пытаясь собраться с духом, и, не оглядываясь, направился к дому. Дверь скрипнула, впуская его в полумрак огромной прихожей. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом табака и старого дерева. Где‑то вдалеке слышались приглушённые голоса, но они растворялись в тишине, едва достигая ушей. Сморч медленно шагал по лестнице наверх, на второй этаж, каждый шаг отдавался в висках. Он знал: впереди — разговор, которого боялся больше всего.