Эпохи наибольшего развития танского Чанъаня и сунского Ханчжоу отделяло друг от друга около пятисот лет. Оба города были великими столицами. В остальном стиль жизни этих городов имел так же мало общего, как и их материальная среда. Между Афинами времен Перикла и Римом времен Августа также миновала половина тысячелетия. Произошедшие за это время важные перемены в обществе и экономике оказали несомненное влияние на то, как люди воспринимали и обживали свое физическое окружение. Начнем с того, что население Рима императорской эпохи было, вероятно, в десять раз больше, чем в греческих Афинах классической эпохи. Тем не менее у этих имевших всемирно-историческое значение городов были некоторые общие черты, наиболее очевидной из которых был лабиринт извилистых улиц. В этом отношении Афины больше походили на Рим, чем на города эллинистической эпохи, в основе планов которых лежала гипподамова решетка. Другой общей чертой обоих городов было важное значение агоры или форума, общественных институтов и рынков, посредством которых жители Афин и Рима могли собираться вместе, чтобы, соприкасаясь с символами и реалиями большого мира, ощутить значимость собственных жизней.

Греки гордились общественной жизнью и были склонны обесценивать частную жизнь как нечто связанное с повторяющимися циклами бессмысленной органической природы. Деятельность, относящаяся к частной сфере домашнего хозяйства, конечно, признавалась необходимой в смысле выживания и благополучия, однако греки все-таки предпочитали переложить ее на тех, кто, по их мнению, не обладал всей полнотой мужского статуса: детей, женщин и рабов. Это типичное отношение греков к жизни выразилось в архитектуре самых старых из греческих городов, в которых великолепие общественных зданий резко контрастировало со скромностью и убожеством частных кварталов522. Улицы были узкими, извилистыми и в основном немощеными. Даже прямые улицы новых городов, спроектированных в соответствии с гипподамовым принципом, редко превышали несколько ярдов в ширину, в то время как в большинстве своем афинские улицы V века были намного более узкими. Мощение, вероятно, производилось только на тех участках улиц, где наблюдалось интенсивное движение, а также на уклонах и в местах, подверженных эрозии. Тротуаров не было. Можно только представить себе, каково это было – ходить по немощеным улицам после дождя. Аристофан рассказывает, как близорукие старики ощупью пробирались по узким улочкам, жалуясь на грязь и глину523. Вопрос о том, каковы были в Афинах санитарные условия, окутан мраком. До IV века, вероятно, в этой области мало что делалось. Помои и мусор самого отвратительного вида весело выбрасывались на дорогу, сопровождаясь предупреждавшим пешеходов небрежным окриком: existo – «отойдите с дороги». Прогуливаться с достоинством, вероятно, было сложно. И все равно считалось, что афиняне не должны брести или плестись, нельзя было настолько лишиться достоинства, чтобы глазеть по сторонам.

Искушение задержаться где-то не могло быть особенно великим. Смотреть было не на что. Улицы зачастую представляли собой глухие стены домов, обращенных фасадами внутрь дворов, а вместо окон, там, где эти дома могли похвастаться вторым этажом, были только щели. Впрочем, на некоторых улицах творилась профессиональная деятельность, способная остановить пешехода. Работавшие на одной улице столяры, трудившиеся на другой гончары, и скульпторы, изготовлявшие гермы524 – на третьей, настойчиво привлекали к себе внимание. Главным местом, где афиняне от всей души наслаждались городской жизнью, был рынок. Колорит сцене придавала сама толпа, поскольку не все были одеты в белое. Туники и мантии обычно имели белый цвет, но молодежь щеголяла в фиолетовых, красных, зеленых и черных нарядах. Желтый могли носить только женщины. Однако респектабельные женщины редко появлялись на рыночной площади, поскольку покупки делали мужчины и рабы, попутно наслаждавшиеся многочисленными достопримечательностями агоры. Каждый вид продуктов продавался в особом месте, так что афиняне могли договориться о встрече с друзьями «у рыбы», или «у молодого сыра», или «на смоквах». Покупка и продажа были шумным делом. Люди торговались из‑за цены. Продавцы громко предлагали товар. Вокруг центральной торговой площади располагались лавки, принадлежавшие цирюльникам, парфюмерам, сапожникам, шорникам и продавцам вина. Рядом возвышались тенистые колоннады. После закупки продовольствия следовали приятные и неторопливые встречи с друзьями, обсуждение новостей, политики или отвлеченных вопросов. Беседы часто случались в цирюльне, в приемной лекаря или в какой-нибудь лавке, которые таким образом обращались во что-то вроде клуба или учебной аудитории. После обеда горожанин мог посетить гимнасий, чтобы позаниматься физическими упражнениями и продолжать беседовать. Афинянин, и бедный, и богатый, вставал на рассвете и рано ложился спать. Ночи были тихими, те, кто был погружен в ученые занятия или не успевал закончить дневные труды, не ложились допоздна, работая при свете ламп. Почти все речи знаменитого оратора Демосфена были подготовлены после заката солнца525.

Для императорского Рима было характерно сочетание великолепных общественных мест с крайне убогими условиями жизни огромной массы населения, которое во II веке превысило миллион526. Великолепные памятники, словно жемчужины, выглядывали из густой, плохо оформленной массы узких, мрачных переулков и покосившихся домов, похожих на муравейники. С современной точки зрения монументальные здания предполагают великолепные виды на широкие проспекты. Однако в Риме, несмотря на его прославленное дорожное строительство, не хватало больших улиц, которые могли бы справиться с его движением и соответствовали масштабу его монументов. Из всей густой сети римских улиц только две, располагавшиеся в пределах старой стены республиканских времен, были достаточно широки, чтобы позволить двум повозкам разъехаться. Поэтому они назывались дорогами (лат. via).

Дороги, которые вели из Рима в Италию, такие как Аппиева (Via Appia) и Латинская (Via Latina), были шириной от 16 до 20 футов (5–6 м). Городские улицы были гораздо более узкими. Многие были просто тропинками и проселками. Узость этих переходов ощущалась еще сильнее, поскольку вокруг воздымались высокие дома, которые закрывали большую часть солнечного света и превращали улицы в мрачные тоннели. Эти переулки, что, возможно добавляло им живописности, но отнюдь не делало их более удобными, постоянно петляли, а на римских холмах круто поднимались и опускались. Пешеходные тропы или тротуары были редкостью. В отличие от Помпей улицы императорского Рима в основном не имели мощения. Каждый день из соседних домов на них выбрасывались грязь и отходы. Безлунными ночами улицы погружались во тьму и опасность. Люди спешили укрыться в своих домах, заперев все входы. Улицы Рима, в отличие от афинских, могли быть очень шумными ночью. Причиной этого был указ Цезаря, который, чтобы уменьшить заторы, запретил передвижение повозок по улицам с восхода и до заката солнца. Это означало, что с наступлением ночи в город съезжались всевозможные повозки, переполнявшие его шумом. Согласно Ювеналу, непрекращающийся шум ночных повозок обрекал чувствительных римлян на вечную бессонницу527.

Чрезмерная скученность делала улицы узкими, а дома высокими. Дома в Риме были в основном двух типов: горизонтальные дома богатых горожан, продолжавшие традиции эллинистической архитектуры, и инсулы (insulae) – многоквартирные дома, населенные бедными. Частные дома (domus) глядели на улицу сплошными задними стенами, в то время как инсулы обращались к ним фасадом. Отношение многоквартирных домов и частных домов в Риме составляло двадцать шесть к одному, так что на улицах преобладали высокие строения непрочного вида, достигавшие высоты в пять-шесть этажей. Дома нередко рушились. Грохот обрушавшихся или сносившихся для того, чтобы уступить место новым, едва ли более прочным, зданий был постоянным городским шумом. Повседневной городской угрозой были пожары, преследовавшие как бедных, так и богатых.

Высокие дома имели большие и многочисленные окна, но от них было мало пользы. Мы забываем, до какой степени оконные стекла усилили нашу способность контролировать мир, позволяя нам глядеть на него с комфортом. Ставни, защищавшие от холода и дождя, летней жары или зимнего ветра, не пропускали ни единого лучика света. Ценой комфорта, по сути, являлась изоляция от внешнего мира. Внутри многоквартирные дома были маленькими, темными, неуютными и лишенными элементарных санитарных удобств, однако при взгляде с улицы могли выглядеть привлекательно. Римлянин начала XX века, оказавшись на одной из улиц, застроенных инсулами, не только бы почувствовал себя как дома, но, наверное, даже решил бы, что их фасады выглядят намного лучше, чем те, которые он привык видеть в беднейших районах своей эпохи. Инсулы были обращены к улице общим единообразным фасадом. Их окна и двери были больше, чем в современных casoni528. Там, где улицы были достаточно широки, фасады жилых домов украшались множеством балконов и лоджий, опирающихся на портики. Колонны и перила были увиты вьющимися растениями. Первый этаж в лучших многоквартирных домах сдавался состоятельному арендатору как единое целое и таким образом приобретал статус дома (domus). В инсулах попроще первый этаж мог подразделяться на таберны (tabernae) – киоски и магазины, окна которых выходили на улицу.

Несмотря на размеры Рима, расслоение общества и пропасть, разделявшую богатых и бедных, в городе отсутствовало социальное и жилое зонирование. В Риме Цезарей не существовало понятия «приличного района»: патриции и плебеи повсюду жили бок о бок. Даже ремесленные и промышленные предприятия были разбросаны по всему городу. Рабочие жили почти в каждом уголке города. Шаткие инсулы и роскошные особняки причудливым образом перемешивались со складами, жилищами рабочих и мастерскими. Шум города полнился грохотом рабочих инструментов, трудовой суматохой, криками и руганью. Жером Каркопино красноречиво описывал бурное оживление, охватывавшее римские улицы на рассвете, когда открывались таберны:

Здесь же, прямо посреди проезжей части, бреют своих клиентов брадобреи. Здесь идут разносчики из Трастевере, меняя на стекляшки свои пакетики с пропитанными серой спичками. Там – трактирщики, охрипшие из‑за того, что им приходится зазывать глухих ко всем призывам клиентов, выставляют на обозрение дымящиеся колбасы в горячих кастрюлях. Тут же, прямо на улице, надсаживают горло школьный учитель и его ученики. С одной стороны меняла звенит на нечистом столе своими запасами монет… с другой – золотобит, работающий с золотым песком, сдвоенными ударами постукивает блестящей киянкой по видавшему виды камню. На перекрестке зеваки, собравшиеся в кружок вокруг заклинателя змей, выражают ему восклицаниями свое восхищение. Повсюду звучат молотки медников и голоса нищих, заливающихся на все лады, пытаясь разжалобить прохожих именем Беллоны или скорее воспоминаниями о своих полных перипетий бедствиях529.

Сумерки не обязательно приносили покой, ведь с закатом в город начинали проникать повозки. Где же тогда римляне могли найти уединение и тишину? Богатые уединялись в пригородных домах и садах, которые ко II веку образовали вокруг центра города своего рода зеленый пояс. Обычные люди довольствовались относительно спокойными местами в центре Рима: например, форумами и базиликами, после того как заканчивались происходившие на них судебные заседания, и императорскими садами, которые открыты для публики. На Марсовом поле укрытием от солнца, дождя и ветра служили мраморные ограждения (лат. saepta – «перегородка»), священные залы и портики, под сенью которых даже самые обездоленные из римлян могли отдохнуть среди произведений искусства. Бани давали возможность расслабиться и получить разнообразные удовольствия богатым и бедным. К I веку их общее количество приблизилось к тысяче. Наиболее роскошные термы могли похвастаться разнообразием купаний и лавок, огороженных садов и променадов, гимнасиев и массажных комнат, даже библиотек и музеев. Большинство горожан жили в крайней бедности: их жилища и рабочие места были грязны. Однако, в отличие от крестьян, влачивших полную тяжелого труда однообразную жизнь, горожане наслаждались присущими одному только Риму разнообразием, эмоциями и праздностью. В городе даже самому жалкому плебею были доступны оживление палестры, тепло бань, веселье общественных обедов, щедрая милостыня богачей и великолепие публичных зрелищ530.