Идея «центра» и «периферии» в пространственной организации, возможно, универсальна. Люди во всем мире склонны представлять структуру пространства, как географического, так и космического, таким образом, что сами они оказываются в центре, а вокруг них располагаются более-менее четко очерченные концентрические зоны все меньшего и меньшего значения. Эта тема будет рассмотрена в следующей главе. Пространственные значения, преодолевающие границы отдельных культур, по-видимому, восходят к специфическим особенностям человеческого тела. Например, у человеческого тела есть спина и передняя часть. Каковы последствия этой асимметрии? «Держи нос по ветру» – самое четкое указание, которое можем дать заблудившемуся186. Идти вперед легко, поворачивать назад – нет. Более того, выражение «поворачивать назад» имеет отрицательный психологический оттенок, поскольку предполагает ошибку и поражение. «Перед» и «зад» не равны в социальном смысле. В некоторых культурах считается неприличным поворачиваться спиной к другому человеку, особенно если этот человек выше по статусу. Собрания людей часто организованы по иерархическому принципу. Важные персоны всегда сидят впереди, а маловажные отодвигаются назад. Соматическая и психологическая асимметрия проецируется на пространство, наделяющееся значениями, связанными с «передом» и «задом». Эта семантическая асимметрия пространства прослеживается на разных масштабах. Вход в большинство помещений располагается в их фронтальной части, а их внутреннее убранство организовано в соответствии с этим. В общественных зданиях и частных домах, особенно в домах представителей высшего и среднего класса, существует четкое разделение на переднюю и заднюю части. Многие старинные города имели парадные въезды. Только одна из дорог была королевской. Над ней возвышались великолепные ворота187.

«Открытый» и «закрытый» – пространственные категории, значимые для многих людей. Агорафобия и клаустрофобия – патологические состояния, однако открытые и закрытые пространства могут порождать и топофилию. Открытое пространство ассоциируется со свободой, приключениями, светом, публичной сферой, незыблемой классической красотой. Замкнутое пространство символизирует уютную безопасность утробы, уединение, темноту, биологическую жизнь. Возникает соблазн порассуждать о связи этих чувств с глубокими человеческими переживаниями, которые можно рассматривать с точки зрения фило- и онтогенеза. Когда-то предки человека, приматы, мигрировали как биологический вид из тропического леса, похожего на утробу матери, в более открытую и непредсказуемую среду саванны, напоминающую парк. Каждое рождение – выход из темного укрытия утробы в ослепительный мир, который поначалу кажется значительно менее гостеприимным. Начало истории городов, совпавшее на временной шкале культурной эволюции с развитием идеи трансцендентного, разбило окружавшую нас скорлупу образа жизни неолитических обществ, зависевших от территории и практик выживания. Привлекательность городов во многом связана со взаимным наложением уюта и великолепия, темноты и света, интимного и публичного.

Мегара и атриум188 ассоциируются с темнотой. Частный дом укрывает уязвимые физиологические процессы, в то время как открытые агора и форум являются местом, где человек реализует потенциал свободного гражданина. Старинные европейские города во многом привлекательны потому, что соединяют тесные жилые кварталы (темные лабиринты жизни) с просторными общественными площадями. Нас привлекают некоторые природные ландшафты. Знаменитый философ и эколог Пол Шепард считал, что их привлекательность связана с анатомией человека. Условием для возникновения привлекательного вида часто является узкий проход, ущелье, каньон или долина, открывающаяся на залитую солнцем равнину. Пейзаж средневековых легенд о Граале и преданий о Тангейзере – река, берущая начало из расколотого камня или горы, расположенных в Раю. В рассказе Эдгара Аллана По «Поместье Арнгейм»189 описывается река, текущая под нависшими ветвями через ущелье к обширному горному амфитеатру удивительной красоты. Что же касается реальной жизни, Шепард отмечает, что среди самых ранних пейзажей, привлекавших американцев, были долины рек и горные ущелья Новой Англии и Аппалачей. Ущелья и каньоны Дикого Запада не переставали привлекать путешественников даже в XIX веке, когда путешествия часто были весьма затруднительны. К примеру, фургонам не обязательно было проезжать через Врата Дьявола, располагавшиеся в юго-центральной части Вайоминга на Орегонской тропе. Однако, несмотря на легкий объезд, многие путешественники намеренно исследовали это ущелье, находя его внушающим благоговейный трепет190.

Какие еще пространственные характеристики вызывают широко распространенные среди людей эмоции? Что можно сказать о вертикальном измерении, которое противопоставляется горизонтальному? Общее мнение здесь – полагать их символической антитезой между трансцендентным и имманентным, между идеалом бестелесного сознания (устремленной ввысь духовности) и идеалом привязанной к земле личности. Вертикальные элементы ландшафта пробуждают чувство полета, неповиновения силе тяжести, горизонтальные – напоминают о сосредоточенности и покое. Архитектурные пространства способны вызывать определенные эмоции. Согласно филологу Морсу Пекхэму, мы склонны ассоциировать цельные твердые объемы и неглубокий рельеф с незыблемостью и стеснением, открытые павильоны и глубокий рельеф – с гибкостью и экспансией, сильную осевую симметрию – с высвобождением энергии, а незначительную – с ее сохранением191. Существование кинестетической связи между определенными физическими формами и чувствами человека предполагается глаголами, которые мы используем для их описания. Например, горные вершины и рукотворные шпили «парят», океанские волны, а также купола, венчающие здания, «вздымаются», арки «пружинят», пейзажи «раскрываются», греческие храмы «степенны», а фасады в стиле барокко «беспокойны»192. Более того, архитектурные формы, по-видимому, влияют на наше представление о размерах, расширяют или сужают пространство так, как не способны это сделать природные формы рельефа. Философ Сюзанна К. Лангер сказала об этом так: «Равнина, не ограниченная контурами холмов или береговой линией, во много раз больше, чем самое огромное здание, однако ощущение необъятности, скорее всего, возникнет у нас при входе в здание; и в этом случае это, несомненно, чисто формальный эффект»193.

Архитектурное пространство с идеально рассчитанными пропорциями, например интерьер собора Святого Петра в Риме, по-видимому, несколько смягчает восприятие его исполинского размера; с другой стороны, барочные интерьеры, лишенные такого рода соразмерности, неудержимы в своем разбегании194.