Таким образом, как мы выяснили, и психиатрия, и нейроисследования изначально укоренены в секулярном мировоззрении эксклюзивного гуманизма, наложившем неизгладимый отпечаток на всю совокупность методов, подходов, установок, стратегий изучения религии, религиозных людей и религиозных переживаний. На ранних этапах развития психиатрии это выражалось в открытом просвещенческом проекте альтернативного объяснения религиозных переживаний с редукцией их к психическим процессам патологического характера; позднее, с переориентацией на толерантность и постепенным угасанием социальной роли религиозных институтов, нормой стала установка на возможность мирного сосуществования, однако с подспудным убеждением в примате психиатрической/психологической интерпретации внутреннего мира над религиозной. В нейронауках эта же линия нашла более элегантное воплощение. Во-первых, проект оснащен максимально наукообразными вариациями исследований. Во-вторых, главной целью избрана секуляризация и утилизация религиозных практик с отсечением всего «фундаменталистского» и выделением того, что служит утверждению общечеловеческих ценностей эксклюзивного гуманизма. Существенную роль в этом процессе сыграла категория «мистицизм», понимаемая как максимально гуманистическая форма религии, категория, ставшая союзником и главным инструментом в дифференциации религиозных переживаний, состояний и личностей, с помощью которой возникли представления о безрелигиозной религии и возможности гибридных форм, сочетающих лучшее, что видится эксклюзивному гуманизму, в религии (вспомним Харриса) с ценностями секулярного мира. Обобщив получившуюся картину, увидим, что все проекты по изучению религиозных переживаний построены на идеологической основе мировоззрения эксклюзивного гуманизма, являющегося в то же время основой всей культуры с эпохи модерна. Био-психо-церебральные исследования не представляют собой нейтрального постижения объективных законов человеческой природы, скорее это конъюнктурное конструирование этих законов. В конечном счете неясно, почему проецирование установок и принципов одной идеологической системы (эксклюзивного гуманизма) на другие (религии) называется научным исследованием.
Возможно, запечатленная картина выглядит довольно сурово, может показаться даже карикатурной. Чтобы развеять это впечатление, проясним некоторые моменты. Сначала коснемся альтернатив психиатрии и нейроисследований, в первую очередь культурной антропологии и теории социального конструктивизма. Несмотря на то что наше исследование специально проводилось в русле традиции культурологии религии, мы не считаем, что социокультурные исследования оптимально рассматривать как удачную альтернативу когнитивным и нейронаукам. Культурная антропология может предоставить нам интересные данные о религиозных переживаниях, жизни индивидов в культурном окружении, их групповом взаимодействии, она может объяснить некоторые механизмы формирования отдельных переживаний, но бессильна разрешить загадку их сущности. Подробно вопрос границ культурной антропологии проанализирован Морисом Блохом в труде «Антропология и когнитивный вызов»844. Блох, крупный антрополог с большим исследовательским стажем, привлекая богатый инструментарий современных психологических и когнитивных исследований, доказывает, что абсолютный культурный конструктивизм ошибочен, он отделяет человека от всех живых существ и делает невозможным изучение культур: ведь если бы в человеческой природе, психологии и познании не действовали одни и те же законы, а все конструировалось уникальными условиями культуры, то никакая антропология не была бы возможна. Если бы конструктивизм объяснял все, то, например, культура нуэров в корне отличалась бы от европейской и Эванс-Причард не смог бы составить ее описание, интерпретировать жизнь нуэров и их поведение. Антропология невозможна без общих биологических, психологических и когнитивных основ, заложенных от рождения. Блох идет дальше, показывая, что, не отдавая себе отчета, любой антрополог всегда занимался когнитивными исследованиями, только в несистемной манере, опираясь на свои собственные представления о познании и народные теории тех, кого он изучал. Отсюда возникновение хаотичного набора различных антропологических концепций (например, распространенная теория embodiment), пытающихся объяснить переживания в исследуемых культурах с помощью полуметафорического языка без использования достижений когнитивных наук и экспериментальной психологии.
Проблемность такого подхода можно проследить через исследования одержимости, популярную тему в антропологической литературе. Многие ученые-полевики, работая с этим феноменом, избирают один из двух путей. Первый – намеренное отвержение объяснения в пользу детального анализа конкретного кейса (насыщенного описания мест, людей и событий). Например, Пол Столлер в работе, посвященной этнографическому рассмотрению одержимости среди сонгайцев, говорит: «…в этой книге я не предложу иного решения теоретических проблем одержимости, лишь предположу, что она, как и сюрреализм, является атакой на реальность, эстетической реакцией на несовершенство мира»845. Звучит красиво, но дает ли что-то для понимания сути одержимости? Сомнительно. Второй путь – использование социокультурных теорий. Например, широко распространенная идея понимания одержимости как способа проявления агентности угнетенными слоями населения, в частности «попытка обратить вспять последствия колонизации»846 или избираемый индийскими женщинами «способ выражения недовольства своими мужьями, родственниками или женскими ролями»847. То, что такие объяснения помогают понять место одержимого в структуре социальных отношений, бесспорно, но дают ли они что-то существенное для понимания причин и механизмов одержимости на уровне внутреннего мира? Скорее нет. Не менее сомнительно выглядят и известные антропологические теории одержимости как перформативного акта Эрики Бургиньон или инструментальной агентности одержимого тела Мэри Келлер. Последняя интерпретирует одержимость как «дискурсивное пространство, в котором сила одержимости не объясняется верованием, идиомой, ролью или психозом»848. Проблема в том, что социальная реальность одержимости по существу – психологическая реальность, то самое пространство, где культурное конструирование и биология встречаются, поэтому без привлечения когнитивных исследований и психиатрической оптики, сочетаемой с достижениями антропологии, усилиями одних социальных наук ее загадку разрешить не удастся, так же как решить проблему психических расстройств нельзя лишь на основании биологического или церебрального редукционизма.
Антропологи много и обоснованно (надеемся, мы смогли это показать) критикуют психиатрию, психологию и когнитивные науки за укорененность в лабораторной культуре, но сами делают аналогичные ошибки, опираясь на самоописания, предоставленные информантами, и фиксацию социальных процессов, делают выводы о внутреннем мире человека, к которому не имеют доступа. Процесс такого рода изучения почти всегда превращается в гадание. Блох настаивает на том, что антропологам необходимо использовать достижения современных когнитивных исследований и отказаться от убеждения в абсолютном культурном конструировании индивида или социума. Не лишним будет напомнить то взвешенное определение, которое современные когнитивные исследования дают человеку: люди – одновременно биологически и исторически определяемые, формируемые культурой и психологически управляемые социальные существа. Оно подчеркивает равнозначность всех факторов, определяющих человека, и без изучения и понимания каждого из них по отдельности и комплексно мы никогда не сможем подступиться к решению загадок человеческой природы. Или, как эту же мысль выразил Блох, «„культура“ и „природа“ могут быть различимы аналитически, но важно не принимать эвристическое разделение за эмпирическое»849. Антропологи и когнитивные исследователи знают человека с различных сторон, поэтому междисциплинарность неизбежна.
Добавим, что любая деконструкция может быть полезна лишь для последующего создания на расчищенном с ее помощью основании чего-то нового и более эффективного. Кажется, знание об идеологической ангажированности проектов исследования религии в психиатрии и нейронауках, о множестве ошибок, методологических сбоев, о социокультурной критике этих научных программ формирует главное – исследовательскую свободу. Зная, что торные пути понимания религиозных переживаний ведут в тупик, можно не идти по ним, не разделять принятые убеждения в ограниченности человеческой природы генетическими, гормональными или церебральными рамками, не ждать, что технические достижения автоматически дадут нам более глубокое и верное понимание человеческого устроения. Но это вовсе не значит, что в психиатрии, когнитивных исследованиях, нейронауках нет ничего целесообразного. Именно когнитивные исследования, некоторые психиатрические находки, отдельные открытия нейроученых способны пролить свет на загадки устроения человека. Современный исследователь должен заниматься микшированием теорий, опираясь как на культурологические, так и на естественно-научные концепции в той мере, в которой они помогают ему собрать многосоставный пазл панорамы религиозных переживаний. Такая свобода чревата волюнтаризмом, ошибками, неверными интерпретациями, однако они будут допущены в процессе не стесненного идеологическими рамками творческого поиска.
В современных естественных науках, изучающих человека, есть множество любопытных исследований и идей, помогающих подступиться к решению проблемы религиозных переживаний. Например, изучение кататонии показывает не только уникальность этого расстройства, его специфику и способы лечения, но и то, сколь глубоко оно связано с историей и культурой человечества. На одних современных исследованиях воображения можно построить модель, объясняющую многие формы эзотерических практик и религиозных переживаний, кстати, именно так и сделала Таня Лурман, создав свой проект интерпретации религии, органично сочетающий психологическую и антропологическую оптики850. Областей, где успехи психиатрических, когнитивных и нейроисследований можно продуктивно применить для разрешения загадки религиозных переживаний, достаточно много. Имплицитной целью этой книги была не столько критика концепций, сколько обоснование свободы современного исследователя в творческом поиске ответов на предельные вопросы религиозной жизни, без оглядки на «непререкаемые» авторитеты и «незыблемые» принципы. Надеемся, что до какой-то степени эта цель была достигнута.