В антропологическом исследовании, посвященном роли снов в современном мусульманском мире, Амира Миттермайер изображает упадок веры в сны, которая ранее была одной из важнейших составляющих традиционного религиозного мировоззрения мусульман. В одной из бесед ее информант, немолодой торговец, на вопрос о том, знает ли он современных толкователей снов, заметил, что все они лжецы, сейчас, если человек хочет узнать что-то о снах, он идет к психоаналитику. На ее возражение, что раньше в исламе была богатая традиция толкования снов, он заявил: «Сегодня у нас есть наука, а раньше было невежество»233. Процесс секуляризации, охвативший собой весь мир (исследование Миттермайер проводилось в начале 2000‑х, эпоху, считающуюся временем подъема религиозного ислама), породил стойкое убеждение, что научное мировоззрение превалирует над религиозным во всех сферах. Это убеждение стало фоновой идеологией современности. Особую роль оно сыграло в понимании современным человеком своего внутреннего мира, ключи к нему из рук религии перекочевали в руки психиатрии и психологии. Эти сферы стали определять не только то, как человек должен понимать себя и других, как строить свою жизнь и общение, но и то, как оценивать религиозную жизнь и религиозные переживания. Психиатрия и психология оказались объективным научным знанием, с помощью которого можно объяснить все происходящее внутри человека. Если же какие-то религиозные концепции и совпадают с психологическими, обычно говорят об удачных интуициях и случайном открытии законов, которые сейчас мы знаем с определенностью.

Цель этой части книги показать, что психиатрическое и психологическое знание есть порождение секулярного мира, отвечающее его идеологическим установкам. Для обоснования этой позиции нам придется, хотя бы в общих чертах, воссоздать историю становления психиатрии, проследить развитие систем диагностирования психических расстройств и рассмотреть, в какой степени они связаны с объяснением религиозных проблем и вопросов, а в какой комплементарны основам секулярного миросозерцания. Такая реконструкция требует обращения к истории психиатрии и многообразных экскурсов, иногда далеко уводящих от магистральной темы исследования, но они неизбежны. Поскольку удовлетворяющих нашей цели трудов по истории психиатрии в России нет (да и за рубежом специальных работ не найти), нам фактически придется написать краткую историю психиатрии с акцентом на ее взаимосвязях с религией. Прежде чем переходить к самой истории, остановимся на основных исследовательских понятиях, необходимых для изучения психиатрии как культурно-исторического феномена.

Когда речь идет о медицинской оценке того, что обычно называют религиозным опытом, то в большинстве случаев мы сталкиваемся с подобными высказываниями:

…Святая Тереза, заступница и покровительница истериков, слыла женщиной гениальной и прекрасно разбиралась в житейских делах234.

…но впервые Христос явился Марджери в образе красивого молодого человека, когда она еще была женой и матерью и страдала от послеродовой депрессии235.

…многие из наиболее ярких, бросающихся в глаза симптомов душевных болезней, которые мы бы сейчас отнесли к психическим расстройствам, считались следствием одержимости236.

Что же они означают, если посмотреть на них с отстраненной исследовательской позиции? Прежде всего здесь налицо практика ретроспективной медицины. Практика, когда исторические явления, имевшие место в уникальных культурных условиях многовековой давности, трактуются в понятиях, принятых для обозначения схожих состояний из современной культуры. Ретроспективная медицина – неудачная стратегия по разным причинам. Во-первых, мы не знаем всех деталей расстройства, характер течения болезни (если то, о чем мы говорим, вообще уместно так называть), его особенности, скрытые и открытые причины. Во-вторых, даже в случае современных расстройств со сходной симптоматикой единых правил диагностирования не существует, каждый случай по-своему уникален, не говоря уже о том, что в сфере психических процессов затруднительно рассуждать об общих принципах диагностирования. В-третьих, нормы здоровья и болезни напрямую сопряжены с культурой, поэтому проецирование современных культурных конструктов в прошлое не помогает, а скорее искажает восприятие. Для любого историка культуры ясно, что понятие болезни неизбежно подвергается оспариванию и пересмотру, и не только из‑за накопления новых знаний. Мир болезней не стабилен, этиологии и нозологии всегда в той или иной степени изменчивы и обусловлены культурной модой, Zeitgeistом, тем, что Мишель Фуко склонен именовать «режимами правды», и т. п. Врачи, как правило, не более, чем их пациенты, способны освободиться от предрассудков, мод и запросов эпохи.

И все же такая практика рассмотрения прошлого чрезвычайно распространена. Этому есть существенная причина. Ставя психические диагнозы прошлому, мы утверждаем незыблемость основ нашей реальности, убеждаем себя в том, что живем в мире победившего прогресса, точного научного знания, где всему необъяснимому даны наконец удовлетворительные разъяснения, и все бывшее мы легко можем расшифровать посредством оперирования незыблемой критериологией медицинских диагнозов. Практика ретроспективной медицины нужна прежде всего нам самим, чтобы быть уверенными в стабильности настоящего. А что, если эти диагнозы не работают? Что, если они не работают не только для эпох и случаев, о которых у нас нет достоверных данных, но и тогда, когда все более-менее известно? Да и что такое вообще диагноз?

Во второй части фильма «Матрица» его герои Нео, Тринити и Морфеус присутствуют на пиру некоего Меровингена и его супруги Персефоны. Сам пир выглядит гротескно (на фоне и без того гротескного мира Матрицы): его гости, вампиры, оборотни и прочие существа, никак не соотносятся с современным рационализированным миром той версии программы «Матрица», в которой обычно находятся Нео и его соратники. Этому есть объяснение: постоянное обновление кода Матрицы приводит к появлению программ-изгнанников и ошибкам, которые не вписываются в новую версию программы, болтаясь в ней, при этом не исчезая и как-то функционируя, а иногда пагубно влияя на систему в целом. Этот же образ приложим к культуре. Обновление культурного кода (в нашем случае – научной программы) приводит к появлению старых программ-изгнанников, их имена хорошо известны: астрология, алхимия, истерия, меланхолия и т. п. Когда-то за каждой из этих культурных реалий стояла солидная научная традиция, и вдруг после смены научной парадигмы, сопровождающейся значимыми открытиями, эти культурные реалии оказались лишены прочной основы, став реликтом древнего знания, не имеющего никакой опоры в современности. Но если для истории науки они остались лишь курьезами прошлого, то для культуры они – достояние настоящего. Почему термин «истерия» столь часто и сегодня усваивается странному поведению в первую очередь верующих женщин, хотя этот диагноз уже более полувека лишен даже самой малой научной кредитоспособности? Все очевидно: культурная прописка старых диагнозов, подкрепленная массивом литературы (как научной, так и художественной), чрезвычайно прочна. Она делает эти диагнозы частью багажа повседневной медикализации, неотделимой как от жизни обывателя, так и от мировоззрения ученого-специалиста, если он не задается целью проверки истоков своих знаний. Таким образом, окружающая нас культура в значительной мере заполнена феноменами, создающими иллюзию знания реальности и дающими иллюзию контроля над ней.

Современную культуру объяснения окружающего мира через медицинский язык и систему диагностирования расстройств обычно принято называть медикализацией. Этот значимый культурный процесс стал одной из основ современного общества. Приведем определение медикализации, данное Михаэлем Хенгартнером: «Медикализация относится к процессу, посредством которого немедицинские проблемы человеческой жизни, то есть социальные, поведенческие или физические состояния, определяются в биомедицинских терминах как болезни и расстройства»237. Нередко, в первую очередь в случае психиатрии, медикализацию связывают с фармацевтизацией, которая в свою очередь «определяет процесс, с помощью которого немедицинские проблемы лечатся или считаются разрешенными посредством лечения фармацевтическими препаратами»238. Некоторые исследователи подчеркивают, что два процесса, по существу, составляют две стороны одной медали, ибо нередко приводят к «расширению границ излечимых заболеваний с целью расширения рынков для тех, кто продает и доставляет лекарства»239. В психиатрии оба процесса напрямую связаны с биологическим редукционизмом, темой, объединяющей вторую и третью части нашей книги. Этот процесс обычно понимается как «причинно-следственная связь сложных психологических проблем, то есть проблем в мышлении, поведении, мотивации и эмоциях… с биологическими причинами»240.

Очевидно, что религиозные переживания, впрочем как и все остальные, стали неотъемлемой частью медикализирующего дискурса. Достаточно давно именно в нем исследователи религии (в первую очередь те, кто так или иначе связан с психологией религии) и сами верующие черпают объяснения для религиозных переживаний, состояний и опытов из прошлого и настоящего241. Для исследователя культуры понятно, что медикализация – прежде всего культурный процесс, культурой обусловлено возникновение и самих диагнозов болезней, разведение состояний на патологические и нормальные и т. п. Обычно такое доминирование культурного конструирования реальности (нередко, в особенности в связи с историей психиатрии, связанное с именем Мишеля Фуко) расценивают как нивелирование биологической природы расстройств. Нам кажется, что такой культурный радикализм по своей сути ничем не отличается от процесса медикализации, это такая же попытка создать видимость полного контроля реальности, только на этот раз вскрыв механизмы ее конструирования. Очевидно, что в случае с психиатрией мы имеем сочетание биологических процессов и культурного конструирования, а научной проблемой будет как раз фиксация их биокультурного взаимодействия. В дальнейшем мы обратимся к истории медицинских диагнозов, объясняющих религиозные переживания, базируясь на фундаменте дуалистического подхода.

Итак, перед нами стоит непростая задача: воссоздать историю психиатрии и психиатрических диагнозов с целью выяснить, могут ли они раскрыть суть религиозного опыта. Прежде чем непосредственно перейти к составлению культурной истории психиатрических расстройств, нужно сделать несколько важных уточнений. Убеждение в непрестанном прогрессе наших научных знаний о мире с точки зрения истории культуры по меньшей мере сомнительно. Прогресс – концепция, а не факт. Психиатрия никогда не шла по простому пути накопления знаний. Фактически ее история – это непрерывный поиск в условиях изменяющихся культурных норм. Необходимо отметить, что психиатрия в данном контексте чрезвычайно интересный объект для исследования. Во-первых, в особенности сегодня, она воспринимается обществом как вариант hard science, науки, имеющей незыблемые эмпирические основания. В то же время то, что работает она с внутренним миром человека, обусловленность которого биологией вовсе не очевидна, ставит ее на границе между гуманитарным и естественно-научным мировоззрениями. Внутренний мир – прежде всего субъективное пространство, о процессах, протекающих в нем, может судить лишь сам субъект (и то, как показывает история, с относительной уверенностью). В медицине в целом проблем такого рода не возникает. Классической формой обучения врачей как минимум с эпохи, когда вскрытие стало распространенной практикой, было упражнение, когда студент, сначала пользуясь данными из истории болезни умершего, определяет, какими болезнями тот страдал, а затем, вскрывая его, проверяет, насколько его диагноз был точен. В психиатрии картина иная: медицинская карта может содержать сложные описания психической нозологии, но при вскрытии обнаруживается лишь мозг, который ничем не будет отличаться от тысячи других (если не было никаких очевидных механических повреждений). Отсюда вечное стремление психиатрии стать легитимной с точки зрения биологии дисциплиной. Психиатрия вовсе не hard science, но всегда стремилась ей стать.

Отсюда и классическая проблема с диагностированием психических расстройств, ставшая мишенью для социальной критики. Если обратиться к истории дисциплины, то можно обнаружить, что все известные психиатрические диагнозы возникали не в результате биологических исследований. Психиатрия XIX и начала XX века строилась на личных впечатлениях, полученных клиническими врачами-практиками, большую часть жизни проводившими в лечебницах, на основании их наблюдений за больными. Может показаться, что в современном царстве количества это архаические методы, от которых целесообразнее всего отказаться, но сопоставление истории и современности психиатрических исследований говорит об обратном. По мнению ведущего историка психиатрии Эдварда Шортера, в этой науке всегда было две модели формирования диагнозов: 1) классическая – диагнозы формируются десятилетиями, получая все большую поддержку специалистов из разных стран, пока ключевая фигура (например, Крепелин, Фрейд) не включает их в свою клиническую систему; 2) современная – создание диагнозов группой экспертов на основании культурной конъюнктуры. Шортер в данном вопросе пристрастен, у него есть свое видение состояния психиатрии, о котором мы далее обязательно поговорим, но пока имеет смысл привести выразительный пассаж, характеризующий особенности функционирования этих моделей: «Einheitspsychose, эндогенная депрессия, психоз, меланхолия, депрессивный невроз, нервы… Какой же это запутанный исторический клубок! Что угодно, но точно не прямая линия, в такой области, как медицина, где предполагается прогресс и постепенное накопление знаний. Роб Спитцер заносит ручку – и вычеркивается сотня лет психопатологического совершенствования. Крепелину приходит в голову блестящая идея – и тысячелетний дискурс о меланхолии исчезает. Если когда-либо и была область, где знания не накапливались, а традиции существовали просто для того, чтобы быть отброшенными, то это психиатрия. И все же это лучшее, что мы можем предложить на данный момент»242. Таким образом, для Шортера ни одна из моделей не является безупречной – все они напрямую связаны с культурными модами и конъюнктурой.

История психиатрии и психиатрических расстройств – непростое дело. Мало того что по каждому вопросу существуют специальные и довольно объемные исследования, так еще проблематика настолько разнообразна, что нельзя разложить ее по простой хронологической шкале. Поэтому далее наша история будет написана в несколько заходов. Сначала мы разберем ситуацию вокруг истерии – наиболее связанного с медикализацией религиозных переживаний диагноза. Поскольку феномен истерии неотделим от истории психоанализа, мы специально поговорим о роли этого учения как в развитии психиатрии, так и в процессе медикализации религиозного опыта. Затем вновь углубимся в прошлое, дабы последовательно рассказать историю институциональной психиатрии от ее возникновения до современного состояния.