Самым важным рассуждением на тему измены от царствования Ивана Грозного было Первое послание царя Курбскому636. Иван провел параллель между изменой Курбского и предательством Энея и Антенора в «Истории», и эта параллель – не просто случайная отсылка. До нее Иван привел серию цитат из Библии и из отцов церкви в защиту своей позиции по отношению к князю-изменнику, а также обосновывал свое мнение при помощи серии примеров из Ветхого Завета, римской, византийской и, наконец, русской истории. Использование исторических примеров, особенно ветхозаветных, было частью античной литературы, унаследованной византийцами, которые активно к ним обращались, когда писали об императорах637. Главным аргументом против Курбского была обязанность повиноваться царю, так как царь был «волен казнить и миловать» своих подданных. Эта вольность обуславливалась установленным Богом мировым порядком, согласно которому в центре мира находился православный царь. Измена была одной из форм неподчинения, связанной с нарушением клятвы верности, произнесенной подданным. Эта тема переплетается с более масштабными доводами в пользу необходимости подчинения638.
Послание Ивана появилось в ответ на Первое послание князя Андрея Курбского, написанное вскоре после того, как тот 30 апреля 1564 года перешел на сторону Сигизмунда Августа, короля польского и великого князя литовского, против своего бывшего суверена Ивана639. Курбский написал свое краткое послание в ливонском Вольмаре, упрекая Ивана, помимо прочего, за совершенные тем убийства и заключения в тюрьму «сильных во Израили», русских бояр и военачальников640. Иван ответил ему гораздо более длинным посланием, завершенным 5 июля того же года641. Текст сложен, а последовательность аргументации порой с трудом прослеживается, однако там присутствует единая точка зрения. Поступок Курбского отделил его от божественно предопределенной структуры государства – православного царства, находящегося под особой защитой Бога. Далее Курбский нарушил свою присягу и тем самым поставил себя ниже собственного слуги Васьки Шибанова, не отказавшегося от своей присяги Курбскому даже перед лицом смерти642. Кроме того, сама Ливонская война спровоцирована действиями Курбского – «вашею изменою и недоброхотством и нерадением безсовестным»643. Этот начальный комментарий ставит Курбского в положение, сходное с положением Энея и Антенора в «Истории» Гвидо. В книге Х сицилиец рассказал, как Парис в сопровождении Энея и Антенора отправился в греческие царства требовать возвращения Гесионы, сестры Приама. Задачу свою они выполнить не смогли, однако Парис внезапно влюбился в Елену и увез ее с собой в Трою. Эней и Антенор участвовали в триумфальном возвращении Париса в Трою. Именно захват Елены спровоцировал Троянскую войну, как подробно разъясняет Гвидо. Эней и Антенор разделяли вину Париса, и Кассандра объявила всем троянцам об их мрачном будущем644. Таким образом, два будущих предателя помогли развязать войну, как и Курбский, хотя Гвидо пока еще не называет их изменниками. Вполне возможно, что Иван преувеличивал или даже ложно обвинял Курбского в том, что тот советовал начать войну с Ливонией, но в послании Ивана эта параллель сохранилась.
После такого вступления Иван привел в более или менее хронологическом порядке длинную серию примеров, от ветхозаветных царей древнего Израиля к правителям Рима и Византии и, наконец, к событиям недавней русской истории. Последние привлекают к себе внимание современных ученых больше, чем любая другая часть текста. Примеры Ивана иллюстрируют все затронутые им темы – неповиновение, измену и связанный с ней сюжет нарушения присяги на верность. Первым примером была история Васьки Шибанова, слуги Курбского, который остался верен присяге перед лицом смерти. Этим примером Иван упрекал Курбского в том, что тот «собацким изменным обычаем преступив крестное целование, ко врагом християнским соединился еси»645. Добавление Шибанова было ловким полемическим ходом646. После упоминания Шибанова Иван перешел к обличениям в свой адрес со стороны Курбского, Алексея Адашева и попа Сильвестра – истории, которую он развил позднее, а также к довольно невнятной истории Тимофея Тетерина647. Затем он обратился к Ветхому Завету, начав с Авенира, сына Нирова. Ты сравниваешь себя с Авениром, вопрошал он Курбского, с тем самым Авениром, кто был храбрейшим в Израиле? Но что с ним приключилось? Когда Иоав, сын Саруии (сестры Давида), убил Авенира, умалился ли Израиль?648 То была история гордыни, не измены, да и другие ветхозаветные и римско-византийские примеры не касались измены649.
После серии примеров из библейской и византийской истории на разные темы Иван вернулся к измене. Он привел краткий обзор изменников, от Авимелеха до России своего времени. Список дает представление о том, что царь считал изменой. Он спрашивал, как можно называть этих изменников доброжелателями. Авимелех, сын наложницы судьи Гидеона, устроил с сообщниками заговор: убить семьдесят законных сыновей Гидеона, а затем заговорщики посадили Авимелеха на престол650. Подобным же образом и Курбский, хотя и не желавший убивать сыновей Ивана, предположительно в 1553 году замышлял посадить на трон дальнего родственника царя651. Затем следовали два примера из истории России. Первый из них – князь М. Ф. Курбский-Карамыш, дед Андрея Курбского, который, подражая своему предку, «учинил измену». В версии Ивана Курбский-Карамыш вместе с князем Андреем Угличским (Андреем Васильевичем Большим) умышлял «изменный обычай» против великого князя Ивана Васильевича (деда Ивана), хотя детали не приведены. Вероятно, Иван имел в виду тюремное заключение князя Андрея в 1491 году. В Никоновской летописи, также входившей в состав Лицевого летописного свода, рассказывалось, что 30 сентября 1491 года великий князь Иван Васильевич отказался от своей клятвы брату Андрею «за его измену, что он ему изменил». Князь Андрей, вместе с родными и двоюродными братьями нарушил свою клятву и замыслил выступить против великого князя в союзе с Литвой и Большой Ордой652. Дочь князя Андрея была замужем за братом Курбского-Карамыша, но даже придворные летописи никаким другим образом не связывают Курбского-Карамыша с изменой князя Андрея Угличского. Более того, Курбский-Карамыш упоминается в летописи позднее, там, где речь идет о периоде после смерти князя Андрея (1493)653.
Вторым в списке русских изменников и недоброжелателей был отец Курбского, князь Михаил Курбский, который, как утверждал Иван, сговаривался с великим князем Дмитрием Ивановичем, внуком Ивана III, против великого князя Василия («Многие пагубы и смерти умышлял»). Затем Василий и Иван Тучковы, дед матери Курбского и его брат, говорили «поносная и укоризненая словеса» Ивану III, и наконец, дед Курбского Михаил Тучков говорил «многая надменная словеса» дьяку Елизару Цыплятеву о матери Ивана Елене Глинской в момент ее смерти654. В конце списка Иван еще раз напомнил Курбскому о его измене, сказав, что Тучков «измены такой не учинил, яко же ты, собака»655.
Затем царь перешел к перечислению упреков по поводу поступков русских бояр и князей, в основном за период, последовавший за смертью отца, великого князя Василия, в 1533 году. Мимоходом Иван отметил, что у него много воевод, не только изменников как Курбский, что Курбский любит изменников, но в других странах изменников («израдцов») карают, и благодаря этому государства становятся сильнее. Изменников нужно обличать, утверждал Иван и далее перечислил изменников со времен своей юности до настоящего времени656.
Он был совсем юн, когда умер его отец, а мать осталась вдовой. У России было много врагов: литовцы, поляки, крымцы и другие татарские ханы, а также ногаи, а изменники Семен Бельский и Иван Ляцкий уехали в Литву, причем Бельский далее отправился в Стамбул и Крым657. Бегство князя Бельского и окольничего Ляцкого в 1534 году, по мнению историков, было следствием боярских интриг, умножившихся в период регентства. А. А. Зимин и Р. Г. Скрынников полагают, что Бельский и Ляцкий бежали после возвышения князей Шуйских, чье влияние в думе возросло благодаря помощи великой княгини Елены658. По мнению М. М. Крома, Елена была гораздо более влиятельным игроком, однако его понимание расклада сил сходно659. К. Ю. Ерусалимский считает мотивом стремление Бельского сохранить контроль над Рязанью660. Иван ничего не сказал об этих конфликтах, для него их участники были просто изменниками. Следующей изменой стало дело князя Андрея Старицкого в 1537 году, когда «изменники» натравили на Ивана его дядю, князя Андрея Ивановича, который уехал в Новгород при поддержке «многих бояр», начиная с родственника Курбского, князя Ивана Семеновича Ярославского. Заговорщики хотели посадить Андрея на трон и уступить земли Литве661. На самом деле князь Ярославский не был заметным участником событий, и царь включил его, похоже, только из‑за родства с Курбским, но Андрей Старицкий и правда имел поддержку многих бояр. И вновь конфликт не разворачивался между боярами и мальчиком-правителем, а был частью конфликта между боярами в эпоху регентства, во время которого главными фигурами были князь Иван Овчина-Оболенский, князья Шуйские и некоторые другие, которым противостояли Андрей Старицкий и его сторонники662. Царь Иван утверждал, что Андрей или его сторонники желали завладеть престолом, но на самом деле сохранилось мало свидетельств, говорящих о мотивации князя. Он, несомненно, конфликтовал с Еленой и боярами по поводу земель и, возможно, своего удела, но М. М. Кром прав, утверждая: мы никогда не узнаем, о чем он думал, направляясь в Новгород663. Однако двадцатью годами позднее Иван был уверен, что дело было в престоле и что поступки Андрея и его сторонников составляли измену.
Затем Иван перешел к описанию своего детства, и это, пожалуй, наиболее известная часть всего послания к Курбскому. После смерти матери власть захватили дед Курбского, Михаил Тучков-Морозов, и князья Шуйские. Упоминание Тучкова, похоже, снова отражает желание Ивана очернить Курбского, потому что затем царь перестает его упоминать и переходит к красочному повествованию о неуважении и отсутствии заботы, проявленных Шуйскими по отношению к молодому князю. Шуйские выступили против решения Ивана, выбравшего советником И. Ф. Бельского, и попытались убить боярина Ф. С. Воронцова. Однако в описании этих эпизодов не появляется слово «измена». Иван понимал, что эти конфликты были спорами могущественных аристократов, а не вызовами престолу664. Изменой Иван назвал бунт 1547 года, последовавший за пожаром в Москве, и убийство князя Ю. В. Глинского. За этими событиями стояли «изменные бояре»665.
Видя эти измены, молодой Иван, по его словам, решился возвысить Алексея Адашева и попа Сильвестра, сделав их своими советниками. Советниками они оказались плохими, но не были изменниками. Они забыли о присяге, принесенной отцу Ивана и ему самому в момент династического кризиса 1553 года, но Иван не назвал их действия изменой. Изменой стал поступок князя Семена Лобанова-Ростовского, который в то время выдавал секреты польскому послу и говорил дурно о царице Анастасии и царских детях. Сильвестр защитил князя-изменника, и тогда настал час предателей666. Последним и наиболее значительным для Ивана примером измены было предательство Адашева, обнаруженное царем в начале Ливонской войны – войны, за которую его критиковали Сильвестр и Курбский («люте належаще»), писал царь. Иван был милостив и приговорил Адашева к изгнанию, а не к смерти и проявил такую же милость к Сильвестру667. Люди, которых восхвалял Курбский, были не мучениками, как он утверждал, а изменниками, а изменников нужно карать. Курбскому следует знать и понимать это. На самом деле те, кого Курбский назвал сильными, военачальниками, мучениками, были, вопреки его словам, подобны Антенору и Энею, изменникам троянским. Ты, Курбский, «много соткав, лжеши». Причина ясна всему миру: «израды всем явленно есть во всей вселенной»668. Таков был вывод, сделанный царем Иваном на основании истории предательства Энея и Антенора из книги XXIX «Истории» Гвидо. Она предоставила Ивану яркий образ измены, так как в версии Гвидо оба изменника предали и своего государя Приама, и город Трою. Трусость и жадность заставили их солгать троянцам, собравшимся в совете Приама, и заключить тайное соглашение с греками669. Трудно сказать, считал ли Иван действия Курбского сопоставимыми в деталях с поступками Энея и Антенора или же проводил лишь общую аналогию, но рассказ, несомненно, дал ему столь же яркий пример, как и сюжеты из истории Древнего Израиля или Рима.
На Антеноре и Энее царь Иван завершил длинный список примеров дурного и предательского поведения из библейской, византийской и русской истории. Оставшаяся часть послания в основном отведена под обличение личных преступлений и ложных утверждений Курбского, помещенное в целом в контекст православной традиции, но с постоянным рефреном: князь и его сторонники – предатели670. Измена составляла важную часть обвинений Ивана в адрес своих противников, и он употреблял термин не как риторическую фигуру, но применительно к специфическим действиям, а не к любым случаям противодействия ему. Его обвинения, возможно, и ложны, но они не произвольны. Они согласуются с развивавшейся правовой концепцией измены в России, проявлявшейся в присягах на верность и в конце концов в писаном праве, а не только в обычае. Выдвигая обвинения, Иван ссылался на пример Троянской войны в версии Гвидо делле Колонне, единственный полностью светский текст, находившийся в его распоряжении наряду с Ветхим Заветом и переводами византийских всемирных историй.
История Троянской войны была частью древнерусского представления о всемирной истории, основанного на теории четырех царств в христианской интерпретации пророчеств Даниила. Падение Трои знаменовало переход от третьего царства – греков – к Риму. В ранних русских всемирных историях оно было известно как простой факт, но «Хронограф» 1512 года включил случайно обнаруженный краткий рассказ о нем как отдельный текст. Перевод сочинения Гвидо делле Колонне был совершенно другим. В печатных версиях, которые использовали русские, он занимал почти 300 страниц. Русский перевод был полным, с немногочисленными пропусками, ни один из которых не являлся важным или большим. Не были опущены отсылки к языческим богам, и не было никаких других попыток христианизировать текст. Не был он и «русифицирован». В приведенной в «Хронографе» истории Приам говорит со своими «боярами», но в переводе труда Гвидо троянская элита – «вельможи» или «большие», то есть используется прямой перевод латинского maiores или сходного слова. Правители названы царями, но русские применяли этот термин ко многим иностранным и мифологическим монархам.
Русская аудитория была разнообразной, но все, кто ссылался на текст, имели связи с двором. Максим Грек привел длинную цитату в своей переписке с Федором Карповым, который (помимо исполнения своей культурной роли) заседал в думе в чине окольничего. Максим был греком, ставшим частью русской церковной элиты, а первый русский, сославшийся на «Историю» Гвидо, – В. М. Тучков-Морозов, сын боярина, впоследствии ставший окольничим. Следующим историю упомянул Иосиф, монах Болдина монастыря и наставник наследника трона Ивана IV, царевича Ивана Ивановича. Самое поразительное упоминание – отсылка к сочинению Гвидо в Первом послании самого Ивана Грозного к князю Андрею Курбскому. Иван усмотрел в тексте рассказ об изменниках Энее и Антеноре. В этом смысле «История» одновременно и внесла вклад в полемику Ивана с мятежными боярами, и отразила представления об измене в русском праве, как в обычном, так и в писаном. Поскольку аудиторией повести была элита, не стоит удивляться тому, что перевод сочинения Гвидо занял сотни страниц Лицевого летописного свода – величайшей книги, созданной при дворе в царствование Ивана Грозного. После смерти Ивана в 1584 году история продолжала жить, находя читателей и компиляторов среди писателей эпохи Смутного времени. В конце концов она была сокращена и адаптирована, достигнув более широкой аудитории в XVII веке.
Существование и бытование перевода свидетельствуют о том, что в России были читатели, способные понять произведения, созданные в средневековой Западной Европе. Мессина XIII века не так далеко отстояла от Москвы XVI века, как может показаться.