Последний вопрос, важный для понимания восприятия истории Гвидо на Руси, – это жанр текста. Был он романом или историей? С середины XIX века ученые относили «Roman de Troie» Бенуа и по умолчанию «Historia» Гвидо к романам античного цикла, наряду с «Roman d’Eneas», «Roman de Thèbes» и романом об Александре. Все три romans были стихотворными и основывались на античных текстах – Вергилия, Стация, Дарета и Диктиса. Многие рукописные версии сочинений Бенуа и Гвидо обнаруживаются вместе с другими романами античного и даже артуровского цикла460. В то же самое время версии истории Бенуа, а позднее – сочинения Гвидо часто включали в состав сочинений, явно являвшихся всемирными историями, например начиная с XIII века в варианты «Histoire ancienne jusqu’à César» («Древней истории со времен Цезаря»). В последнее время историки обратились к проблеме соотношения истории и романа во всех этих трудах. Их вывод заключается в том, что романы античного цикла (хотя и не артуровские произведения) были историями для средневековых писателей и читателей, которые соблюдали различие между историей (historia), говорившей о подлинных событиях, и вымыслом (fabula), который рассказывал придуманные истории461. В то же время контекстом для историй Трои и Александра являлись западноевропейские средневековые представления о мировой истории, а не только романы об Артуре и Карле Великом462. На Западе и Александровский эпос, и Троянские истории были частью представлений о четырех империях, пришедших от пророка Даниила через св. Иеронима, – тот же библейский текст, который использовали византийцы и русские. В данном толковании сна пророка Даниила четыре зверя символизировали Вавилон/Ассирию/Мидию, Персию, греков и Рим. История Александра, с рассказом о разгроме Персии царем македонским, служила объяснением перехода от Персии к грекам, то есть к эллинистическим царствам, а Троянская история объясняла переход от греков к Риму. На Западе идея четырех империй была не единственной объяснительной схемой, другой был концепт шести мировых эпох, восходящий к св. Августину. Эта концепция основывалась на числе дней творения (шесть дней творения и один день отдыха), и в ней не было места для греков или Римской империи. В средневековых всемирных хрониках на Западе присутствовали обе схемы, но не во всех из них есть четыре империи или шесть эпох463.

В любом случае Гвидо не писал свою историю как часть некоей схемы всемирной истории. Его сочинение подобно трудам других авторов средневековых историй, которые писали о своем времени и месте. Его волновала точность истории, что тогда означало обращение к свидетельствам очевидцев, в его случае – сочинениям Дарета и Диктиса. Он предоставил хронологическое изложение событий, деяний королей и принцев, относившееся к времени и реальной территории464. Он также объяснил в краткой ссылке важность Трои для всех европейских народов, предположительно происходивших от троянских беженцев465. Он упомянул судьбу и большие последствия малых деяний, показывал свое одобрение или неодобрение героев, но не морализаторствовал. Последнее явно считалось неподобающим в отношении событий, случившихся задолго до рождества Христова, и Гвидо добавил истории языческий привкус через упоминание богов и их храмов, хотя и не подчеркивал эту особенность. Он не провозгласил никакой этической цели и не обозначил никаких великих примеров для подражания. В его прологе говорится только о необходимости сохранить память о великих деяниях.

Труд Гвидо был типичной средневековой повестью о далеком прошлом, которая не являлась параллелью событиям на Сицилии. Троя в тексте не была Мессиной, там был собственный царь и аристократы, тогда как сицилийское поселение было важным городским центром большого королевства. Конечно, солдаты Гвидо – рыцари (milites), которые сражаются верхом, а не в пешем строю, как герои Гомера. Однако война была не династической, не касалась баронов и в этом смысле не была средневековой. И все же Гвидо писал ее в контексте драматических событий, развернувшихся на Сицилии и особенно в его родном городе Мессине.