После смерти Ахилла, по обеим версиям, и Бенуа, и Гвидо, троянцы все еще находились в опасности. Их последней надеждой были амазонки и их царица Пентесилея, но греки разгромили амазонок, а сын Ахилла Пирр убил ее. Троя осталась одна, и результат не замедлил сказаться.

В Троянской истории, рассказанной Вергилием и Овидием, греки использовали троянского коня, чтобы взять город и разрушить его. В повестях Бенуа и Гвидо падение города последовало не за даром троянского коня, а за изменой Энея и Антенора. Таким образом, оба автора резко отклонились от вергилиевского изложения истории падения города, а также оценки роли Энея и Антенора. Их рассказы о последних событиях восходят непосредственно к Диктису и Дарету. Оба они писали, что Эней и Антенор сочли дело троянцев безнадежным и предали город, отдав его грекам. Диктис также рассказал свой вариант истории троянского коня, которую Дарет опустил449. В последней части повествования Бенуа использовал сочинение Диктиса, а не Дарета, о чем и сообщил читателю450. В истории Гвидо Эней и Антенор тоже были изменниками451. После падения Трои оба вступили в споры с греками, и их изгнали. Такова была причина их странствий к будущим местам основания Рима и Венеции452.

Исследования не дают ясного ответа на вопрос, почему авторы двух позднеантичных трудов захотели изобразить Энея и Антенора изменниками. У античных авторов постоянно возникали сомнения относительно Энея, и их упоминает Тертуллиан453. Св. Августин, однако, следовал за рассказом Вергилия, но средневековые авторы не просто так заимствовали рассказ об Энее-предателе у отцов церкви454. Отто Фрайзингский (ум. 1158) предоставил своим читателям обе версии, призвал их читать Вергилия, не назвав при этом источники идеи о том, что Эней был изменником («patriae proditor») и некромантом455. Неясно также, почему средневековые писатели вроде Бенуа и Гвидо предпочли именно эту версию истории. Гвидо указал, что у Дарета и Диктиса несколько по-разному изложена история измены двух троянцев, но не объяснил, почему эти истории не приняли Вергилий и Овидий, заметив лишь, что последние заимствовали у Гомера басни456. Измена Энея появилась в сочинении XIV века – «Histoire ancienne jusqu’à César» (II, 500–521) и в вернакулярных переводах труда Гвидо: в немецкой версии Ганса Мейра из Нордлингена (1391), а также в испанском и чешском переводах присутствует рассказ об изменнике Энее457. Большинство этих переводов или адаптаций текста Гвидо были достаточно вольными в своем изложении, чтобы опустить или изменить образ Энея, если бы так решили их авторы. Этого не случилось. В результате в позднее Средневековье все еще сосуществовали две очень разные истории Энея: благочестивый Эней Вергилия, основатель Рима, и изменник Эней, который встречается во всех популярных историях, заимствованных из сочинений Бенуа, Гвидо или прямо у Дарета. Нетрудно объяснить положительный образ Энея, который на протяжении многих столетий оставался важным для идеологии императоров Священной Римской империи458. Для писателей раннего Возрождения авторитетными были повествования Вергилия и Горация. Негативный взгляд объяснить труднее. Бенуа называли рупором королей династии Плантагенетов, возможно благодаря его связям с двором Генриха II и Элеоноры Аквитанской, но также и из‑за его «Хроники герцогов Нормандских». Плантагенетам важнее были истории артуровского цикла, и непонятно, какое значение для них могла иметь идея Энея-предателя. Позднейшие короли были с этим согласны: Генрих V, будучи еще принцем, просит поэта Джона Лидгейта перевести труд Гвидо на английский язык. Принц Генрих хочет получить историю

Лидгейт занимался этим проектом в течение восьми лет (1412–1420), и в его переводе есть история измены Энея – точный пересказ оригинала Гвидо459. Для будущего короля Генриха V привлекательность истории заключалась в рассказах о рыцарских подвигах и примерах добродетели (и по умолчанию ее противоположности – греха). Что именно Лидгейт и король думали об изменнике Энее, неизвестно.