После смещения Геннадия с архиепископской кафедры в 1504 году в Новгороде работа над переводами закончилась. Следующий архиепископ Серапион занимал кафедру три года, а затем до 1526 года она оставалась вакантной. Переводы возобновились в Москве, и с этого момента центром инноваций в русской культуре стал двор великого князя. Туда перебрались и Дмитрий Герасимов, и Влас Игнатьев, и оба поступили на службу к великому князю Василию III (1505–1533)242. Сам Василий вроде бы не выказывал прямого интереса к переводам, но он принял к себе основных переводчиков, задействовав их в дипломатических и других делах. Великокняжеский двор был тесно связан с митрополичьей кафедрой, а новый митрополичий Успенский собор и резиденция митрополита находились в непосредственной близости от княжеского дворца. До 1511 года русскую церковь возглавлял митрополит Симон, которому наследовал Варлаам243. Ни тот, ни другой не оказали значительной поддержки переводам, появление которых относится ко времени их пребывания на кафедре, а в 1521 году отказ Варлаама разрешить Василию III развестись с женой Соломонией из‑за ее бездетности привел к его смещению. При Варлааме были восстановлены отношения с греческой церковью, а в 1518 году в Москву пригласили Максима Грека244. Митрополит Даниил (1522–1539) был совсем другим. Он поддержал развод Василия III и его повторный брак (с княжной Еленой Глинской), осудил Максима Грека в 1525 и 1531 годах, а сам был незаурядным писателем. Поощрял переводы и другой клирик – Макарий, архиепископ Новгородский в 1526–1542 годах. Он был покровителем переводчиков, хотя они по большей части служили князю в Москве и не работали в Новгороде.

Одним из немногих переводов, в данном случае богословского текста, созданных при митрополите Варлааме, стала русская версия антиисламского трактата Риккольдо да Монтекроче. Нет никаких указаний на переводчика, кроме того, что он работал в 1516–1517 годах, а самая ранняя из известных рукописей происходит из Пафнутьево-Боровского монастыря (где в те годы монашествовал будущий архиепископ Макарий Новгородский). Перевод, скорее всего, был сделан с латыни, хотя и не с оригинала Риккольдо: вероятно, с вторичного латинского перевода с греческого перевода Димитрия Кидониса. В русской версии содержалась лишь половина оригинального текста. В ней было опущено детальное опровержение Корана, а оставалась только защита Риккольдо христианского учения о Троице от исламского монотеизма245.

В какой-то момент после смещения Геннадия в 1504 году Дмитрий Герасимов поступил на службу к великому князю. Герберштейн встретил его в 1517 году и упомянул о его поездках в Данию. Василий III также посылал Герасимова в Рим, где тот увиделся с Паоло Джовио246. Молодой гуманист не только отметил свое впечатление о Герасимове и его знании латыни («совсем неплохом» – «haud inepte»), но и получил от него много информации для своей небольшой книжечки о Руси247. В Москве Герасимов работал с Максимом Греком после приезда последнего в 1518 году248. Письмо Герасимова от этого периода к великокняжескому дьяку М. Г. Мисюрю-Мунехину в Псков красноречиво свидетельствует о нем самом и о Максиме Греке. Мунехин задал переводчику вопрос об увиденной им иконе, на которой Христос был изображен в виде распятого серафима, а Герасимов пересказал свой разговор о ней с Максимом Греком. Герасимов охарактеризовал последнего как «мужа учена греческому писанию, и латынскому не потолику, да горазд же, да не потолику, и обычай многихь земель знает, греческихь и латынскихь и фрязскихь и аламанскихь»249. Изображение распятого серафима, как Максим сказал Герасимову, было богохульным, поскольку серафим, образ души Христа, невозможно было прибить к кресту, ведь душа бесплотна. Это было «как бы от ереси». Ирония заключается в том, что образ был католическим по происхождению и распространялся, похоже, из Пскова, видимо, для того, чтобы поддержать православных полемистов250. В чем бы ни состояла суть спора об иконе, приведенное Герасимовым описание Максима Грека показывает, что́ именно, по его мнению, делало того ученым: знание греческого и латинского языков и чужеземных обычаев. В 1522 году Герасимов также выполнил перевод Латинской грамматики Доната, которая (с дополнениями) оставалась стандартным учебником в позднесредневековой Европе. Перевод грамматики и краткого вводного текста показывает не только ученость Герасимова, но и его стремление распространять свои познания. Оба текста содержали подстрочный перевод, воспроизводящий латинский оригинал латинскими буквами, а также полный перевод с латыни на русский. Как отмечали исследователи, книги предназначались для обучения латыни251 и не являлись теоретическими лингвистическими изысканиями. Самый важный труд Герасимова появился лишь в 1536 году при поддержке Макария, тогда еще архиепископа Новгородского.

Приезд в 1518 году Максима Грека (Михаила Триволиса) привнес много нового в жизнь русской церкви и великокняжеского двора. Греческого монаха с Афона пригласили помочь с исправлениями перевода Псалтири по греческому тексту Септуагинты. Незадолго до этого греческая и русская церкви восстановили общение. После падения Константинополя в 1453 году патриарший трон стал объектом яростного соперничества греческих клириков. Некоторых из них поддерживали господари Валахии и Молдавии, но окончательное решение принимал султан. Вопрос об унии с Римом отошел на второй план. Наконец, в патриархат Пахомия I (1504–1513) и Феолепта I (1513–1522) установилось подобие порядка. Влияние патриарха постепенно возрастало одновременно с завоеваниями Селима I (султан в 1512–1520 годах), покорившего Сирию, Палестину и Египет252. Православные церкви этих стран с тех пор оказались под действенным, а не только номинальным контролем Константинополя. При Феолепте Василий III и митрополит Варлаам восстановили отношения с греками. Первым свидетельством тому стало письмо 1516 года от Феолепта к Варлааму с просьбой о помощи, однако афонские монахи инициировали контакты с Русью уже в 1508 году253.

К тому времени греки едва ли оставались носителями «византийской традиции», как хотелось верить многим ученым прошлого. В еще большей степени, нежели на Руси, сохранение православной позиции в отношении хлеба причастия, filioque и других вопросов не означало отречения от западной светской и даже католической богословской культуры. Уже в XIV веке византийские ученые заинтересовались схоластикой, причем одни перешли в католичество, а другие остались верны православию254. Примером последней позиции в XV веке был, как мы видели, Геннадий Схоларий. Его ученик Матвей Камариот до своей смерти в 1490 году оставался самым выдающимся греческим ученым в Константинополе, и он разделял культурные предпочтения Схолария255.

Михаил Триволис, прославившийся на Руси под своим монашеским именем Максим, родился в Арте в 1470 году, а затем вместе с семьей перебрался через узкий пролив на остров Корфу, тогда принадлежавший Венеции. Там он начал учебу. Около 1492 года он отправился во Флоренцию с Иоанном Ласкарисом и провел десятилетие в Италии, будучи одним из многих греческих ученых, работавших переписчиками и учителями. Там он услышал проповеди Савонаролы, познакомился с его трудами и стал его поклонником. Он также высоко ценил католические монастыри доминиканского и картузианского орденов, которые увидел во Флоренции. Около 1505 года он отправился на Афон и постригся в монахи. Там он получил предложение отправиться в Москву256. За приглашением, должно быть, стоял митрополит Варлаам (1511–1522), но именно великий князь Василий просил афонских монахов в 1516 году прислать ему переводчика книг Савву. Монахи немедленно ответили, что Савва слишком стар и болен, так что они отправляют вместо него Максима. Афонцы писали, что Максим из Ватопедского монастыря «искусен в божественных книгах и подходит для изложения всяких книг, церковных и так называемых эллинских (то есть языческих), потому что вырос, окруженный ими с юности, и, в отличие от других, выказал себя добродетельным, что подтверждают многочисленные рекомендации». Хотя Максим знал латынь и греческий, русский ему был незнаком, но он его быстро выучит257. Максим получил образование на родине, на острове Корфу, владении Венеции, и в Италии. Его западное образование не было исключительным для грека в то время. Новым стал приезд ученого грека в Москву.

В Москве Максим поселился в кремлевском Чудовом монастыре (Чуда св. Михаила Архангела). Его главной задачей была сверка перевода Писания с комментариями греческих отцов церкви, прежде всего Псалтири и сочинений отцов церкви (св. Иоанна Златоуста, Василия Великого и др.), которые все еще были недоступны целиком в славянском переводе258. Самой важной была его работа по исправлению традиционного перевода «Толковой Псалтири» (Псалтири с комментарием) в 1519–1522 годах. Поскольку Максим не знал ни славянского, ни русского языка, он работал с Герасимовым и Игнатьевым, используя

латынь259. Он также встречался и беседовал с боярами Федором Карповым, В. М. Тучковым-Морозовым и другими представителями московской элиты. Максим Грек, Карпов и Тучков тем или иным способом были вовлечены в историю русского перевода истории Троянской войны. В 1525 и 1531 годах Максим оказался в ссоре с властями, первый раз – в связи с обвинением против Ивана Никитича Берсеня-Беклемишева260, а второй раз – за свои собственные деяния. Его осудили и митрополит Даниил, и великий князь Василий III. Оба раза дело рассматривалось церковным собором, и уже в 1525 году Максима обвиняли в еретических мнениях относительно Христа, сидящего одесную Господа, и относительно автономии русской церкви. Вопрос о Христе возник в ходе перевода и касался времени причастия261 во фрагменте «сидящий одесную Отца», встречающемся во многих евангельских и патристических текстах, а также в Никейском Символе веры262. Максима отправили в строгое заключение в монастырь Св. Иосифа Волоцкого. То же обвинение возникло и в 1531 году, но в этот раз речь не шла о работе над переводом Псалтири. После осуждения Максима отправили в тверской монастырь, но местный епископ Акакий относился к нему по-дружески, и он продолжал работать. В 1551 году Максима освободили, вероятно, в результате соглашения между митрополитом Макарием и Иваном IV, и перевели в Троице-Сергиев монастырь, где он и скончался в 1555 году. Многие из этих событий непонятны. Среди контактов Максима Грека – люди, читавшие перевод «Троянской истории» Гвидо, и сам Максим знал этот текст, но ни один из конфликтов его жизни не касался «Троянской истории». Все его переводы, например параллельный греко-славянский текст Псалтири, принадлежали к религиозной литературе263.

В то же самое время работа над переводом с латыни западных религиозных текстов продолжалась благодаря покровительству Макария – сначала архиепископа Новгородского (1526–1542), а затем митрополита Московского (1542–1563). Макарий не сразу оказался во главе Новгородской епархии. После смещения Геннадия в 1504 году кафедра ненадолго осталась вакантной. В 1506–1509 годах ее занимал Серапион, бывший игумен Троице-Сергиева монастыря. Он поссорился с Иосифом Волоцким и в конце концов с великим князем Василием III, что привело к его смещению264. Только в 1526 году, после семнадцатилетнего периода вакантности, новгородскую кафедру занял Макарий. Он был важной персоной и в 1542 году стал митрополитом Московским. Еще в Новгороде он проявил большую активность, приведя в порядок свою епархию, а также поощряя создание религиозной литературы. Макарий стоял за созданием «Великих миней четьих», объемного сборника чтений на каждый день года, организованного в соответствии с непереходящими церковными праздниками (праздниками святых и некоторыми другими, например Успения Богородицы). Первый список миней был составлен для новгородского Софийского собора, второй и третий – для Успенского собора в Кремле (митрополичьей церкви) и, вероятно, для царской библиотеки. Большая часть текста состоит из житий святых, сочинений греческих отцов церкви в славянских переводах, посланий и увещаний русских митрополитов, епископов и монахов. Макарий включил туда также житие и монашеские подвиги (Предание) Иосифа Волоцкого (1 сентября) и его «Просветитель», направленный против еретиков (31 июля). Не пренебрег он и переводами геннадиевского круга, включив всю книгу Иеремии265 и антиисламский трактат Риккольдо, помещенный непосредственно перед «Просветителем»266. Он не включил переведенные Герасимовым антииудейские тексты или сочинения противников Иосифа, Вассиана Патрикеева и Нила Сорского, о монашеской жизни.

Первым известным случаем, когда Макарий заказал перевод с латыни, был выполненный Дмитрием Герасимовым перевод Псалтири с комментарием Бруно Вюрцбургского (ум. 1045), который был завершен в 1535–1536 годах и, вероятно, оказался последним трудом Герасимова267. С того времени толковые Псалтири стали значимой частью русских библиотек, что отражало важность Псалтири для литургии и благочестивого чтения. Чудовская Псалтирь XI века уже включала в себя толкование псалмов Феодорита Кирского (V век), и, похоже, комментарий Феодорита в славянских переводах был самым популярным. Хотя Феодорит и передавал традиционные христианские представления о том, что псалмы пророчествуют о пришествии Христа, он не предложил их сложного аллегорического толкования268. В русских библиотеках имелись также рукописи славянского перевода греческого отца – Афанасия Александрийского269. Бруно написал свое латинское толкование в первой половине XI века, скомпилировав труды предшествующих авторов, но его труд оставался популярным на Западе вплоть до начала XVI века. Его толкование было напечатано в Вюрцбурге в 1485 году, два издания появились в других городах в 1494 и 1497 годах и еще одно – в Лейпциге в 1533 году270. Герасимов, вероятно, использовал одно из этих изданий, поскольку новгородский переводчик работал с печатными книгами, а не с рукописями. Перевод Герасимова копировали в крупных русских монастырях271. Неудивительно, что Макарий включил его в свои «Великие минеи», хотя сразу после них он также поместил и толкование Феодорита272. Помимо этих комментариев ко всему тексту, русские книжники также располагали катенами, как их называли на Западе: сборниками выдержек из более обширных комментариев, сопровождавших каждый стих библейского текста273.

Не вполне ясно, почему Макарий пожелал, чтобы Герасимов перевел этот текст. В заметке о переводе под 1539 годом в Новгородской летописи Дубровского прямо говорится, что сделать его приказал ему Макарий. Летопись Дубровского – текст, составленный под руководством Макария для записи событий городской истории, в том числе многочисленных сообщений о ремонте церквей и монастырей. Под 7044 (1535–1536) годом там сказано, что в правление великого князя Ивана и его благочестивой матери, великой княгини Елены:

Преложенна бысть Псалтирь Толковая от римъского писания и речи на руское писание и на рускую речь в Великом Новегороде Божиею милостию и повелением боголюбивого архиепископа Великово Новагорода и Пскова владыки Макария: преже бо начато бысть, но в том лете свершения достиже месяца октября въ 15 день: неиже и толковников поставлено 6: Бруно епископъ Гербиипонскии [=Вюрцбурга], Иероним прозвитер стареишии великия церкви римъския, и Авнустин от Аврикия, Григореи Великии, Беда прозвитер, Кассиодор. И по свершении псалмов 150 и песне истолкованных туто же и летописец выписан из латынского писания, из книги Исидора епископа Испаленского, из части пятыяю С Божиею помощию приложи сие, написа Дмитреи зовемы Толмач, во старости мастите сия потрудися; аще и схолостика себе нарек, но раввуни своему от всея своея душа послужи, выше реченному Макарию; и ветъхая понови и наполни во истинну меру, натканну и потрясну [Лк 6:38], и воздастъ ему Господь мъзды воздание и с него учителемъ в будущем веце, аминь274.

Текст летописи не приводит никакой другой причины для перевода, кроме благочестия, и не объясняет выбора комментаторов. В. Томеллери считает, что комментарий Бруно был хорошо известен на Западе, особенно в Северной Германии, с которой Новгород постоянно поддерживал отношения, и потому его и выбрали; кроме того, он, вероятно, был нужен в борьбе с «жидовствующими»275. Составитель традиционного толкования псалмов Бруно отмечал предполагаемое предсказание жизни Христа и его последующее осуждение иудеями. По сравнению с всплеском католического антииудаизма, связанным с Первым крестовым походом 1097 года, текст Бруно был сдержанным276. В то же самое время его сопоставление с экзегетическими текстами, уже доступными в славянской традиции, и с толкованием Феодорита Кирского показывает, что Бруно гораздо больше говорил о евреях, и, конечно, негативно277. Тем не менее ересь «жидовствующих» была искоренена на Руси после собора 1504 года и в 1530‑х годах уже не представляла собой проблемы. Трудно понять, чем именно было столь привлекательно толкование немецкого епископа: возможно, какие-то различия между интерпретациями Феодорита и Бруно были важны для Макария, но их до сих пор не исследовали.

Э. Виммер предполагал, что перевод Герасимова был ответом на «исправление» Максимом Греком славянской Толковой Псалтири278. Поскольку и этот текст не изучен, трудно что-то добавить. Можно лишь сказать, что в посвященном этому труду послании от Максима к Василию III сочинение Феодорита упомянуто как один из трех возможных подходов к толкованию – анагогического, аллегорического и исторического, но неясно, что именно он добавил к самому тексту279. Греческий монах сделал то, ради чего его приглашали в Москву: сверил Толковую Псалтирь, и эта рукопись имела хождение между русскими церковными центрами. У нее нет современного научного издания, она остается неизученной, так что возможно сделать лишь несколько предварительных замечаний. Максим не просто пересматривал более старые тексты – толкования Феодорита или Афанасия. Каждый стих он снабдил серией выдержек из обоих авторов, но также и из многих других сочинений греческой патристической традиции. Предисловием послужило послание великому князю Василию о толковании псалмов. В нем Максим называл авторов, которых никогда не переводили на славянский, таких как Дидим Слепой (IV век), и выдержки из их трудов представлены в Толковой Псалтири. В отсутствие любых исследований можно сказать лишь, что труд Максима был новым в том смысле, что он, вероятно, более пространный280. Трудно понять, возникло ли в результате проведенной Максимом выборки нечто новое или спорное, но его труд не затрагивался на судебных процессах.

Неочевидно, что толкование Бруно было «ответом» на труд Максима. Непонятно, почему латинский текст должен был стать убедительным ответом на сделанный Максимом перевод греческих толкований отцов церкви, хотя Макарий и в самом деле поместил принадлежавший Герасимову перевод комментария Бруно в «Четьи минеи»281. Митрополит также включил туда некоторые сочинения Максима282. Его «Толковая Псалтирь», однако, была переписана в Троице-Сергиевом монастыре и, вероятно, в других центрах книжности, но она не попала в «Великие минеи четьи» Макария283. Отсутствие там Максимовой «Толковой Псалтири» не имеет объяснения. Возможно, Макарий счел, что двух толкований Псалтири достаточно.

Включение толкования Бруно добавило к макариевским «Великим минеям» перевод библейского текста, выделявшийся из славянской традиции не только из‑за самого комментария, но и потому, что основывался на тексте из Вульгаты. Текст псалмов из Вульгаты, которой пользовался Бруно и все остальные на Западе, порой отходил от Септуагинты, на которую опирались все славянские переводы. Например, Пс 86:5 Бруно цитирует так: «Numquid Sion dicet: Homo et homo natus est in ea»284. Перевод Герасимова предсказуемо следует тексту Бруно: «Еда Сион речет человек и человек родися в нем». Затем Герасимов привел комментарии св. Иеронима и Кассиодора, следуя оригиналу Бруно285. В данном случае Вульгата и Септуагинта разошлись. Стандартный текст Септуагинты звучит так: «Meter Sion, erei anthropos, kai anthropos egenethe en aute», не «Me ti Sion», как его прочел св. Иероним286. В Геннадиевой Библии этот текст вслед за церковнославянской версией приводится как: «Мати Сион…»287. В «Великих минеях», включивших перевод Бруно, выполненный Герасимовым, это место воспроизведено по переводу Герасимова и, соответственно, следовало Вульгате: «Еда Сиону речет человек…»288. Далее в рукописи, в комментарии Феодорита на Псалтирь, текст следует Септуагинте / церковнославянскому переводу289. Таким образом, митрополит Макарий Московский включил в свои «Великие минеи» толкования псалмов с переводами из Вульгаты наряду с толкованием, опиравшимся на Септуагинту.

Максим Грек явно понимал разницу: его перевод псалмов от 1552 года (без толкований) следовал Септуагинте290, и он упомянул это обстоятельство в полемике с Хуаном Луисом Вивесом. Испанский гуманист Вивес издал в 1522 году в Базеле «Град Божий» св. Августина, и Максим Грек сумел заполучить его в Россию. Св. Августин цитировал данный псалом по Септуагинте начиная с «Mater Sion», а Вивес прокомментировал: «In nostris libris legimus: Numquid Sion», имея в виду, что версия Септуагинты неверна, а св. Иероним ее исправил. Максим упрекнул Вивеса по этому поводу, сказав, что правильный текст – в Септуагинте, а не у св. Иеронима. Далее он отметил, что Сион – духовная мать человечества, даровавшая ему новое рождение и вскормившая его молоком мудрости Троицы. Этой интерпретации нет в толковании Феодорита291. Не было ее и в «Толковой Псалтири» Максима Грека, куда тот поместил обычный набор комментариев из трудов авторов, которых он использовал по всему тексту292. Максим следовал православной традиции, а не католической.

Однако каким бы ни оказалось окончательное объяснение противоречий между Герасимовым, Макарием и Максимом Греком, единственный вывод, который можно сделать с уверенностью, – высший иерарх Русской православной церкви желал получить перевод псалмов с толкованием католического епископа, опиравшегося в своем труде на Вульгату. Латинский текст не пугал ни его, ни его переводчика. Возражал Максим, греческий монах с Афона, несмотря на свое итальянское образование, однако его версия текста псалмов и толкования, составленного по греческим патристическим сочинениям, не стала главной. Сохранившиеся рукописи обоих толкований, Бруно и Максима, происходят из крупных монастырских библиотек России. Русская церковная элита через свои библиотеки, а также через толкования «Великих миней» предлагала читателям как традиционно православную, так и католическую версию псалмов.

Корпус переводов с латыни на Руси состоял преимущественно, но не исключительно, из религиозных текстов. Рукопись первой половины XVI века из библиотеки Кириллова монастыря содержит составной текст, скомпилированный из переводов Лактанция, а также некоторых переводов библейских текстов Вульгаты, взятых из Геннадиевой Библии293. Примерно в середине XVI века появился русский перевод сочинения Максимилиана Трансильвана (фон Зевенборгена) «De Moluccis insulis» («О Молуккских островах») 1523 года, рассказа о кругосветном путешествии Фернана Магеллана, который до сих пор остается одним из главных источников, посвященных этому событию. Перевод был, вероятно, сделан в 1520‑х годах294. Наконец, одним из последних переводов царствования Василия III снова оказалось наставительное сочинение, на этот раз перевод или адаптация рассказа о Богоматери Лоретской. Появление на Руси этого рассказа стало результатом дипломатических контактов между папой Климентом VII и великим князем Василием III, являвшихся частью кампании папы и императора по привлечению Руси в антиосманскую коалицию295. Их усилия в конце концов оказались безуспешными, однако привели к серии контактов, имевших большой культурный резонанс на Западе, – появлению записок императорского посланника Сигизмунда фон Герберштейна о России и рассказа Паоло Джовио о его беседах с Дмитрием Герасимовым. Папа послал своего представителя обратно в Москву вслед за Герасимовым, а в ответ Василий III отправил второе посольство, которое возглавил Еремей Трусов. В 1528 году Трусов привез в Россию сочинение о Лорето296. Еще один труд, посвященный османской теме, который перевели на Руси, – это глава из сочинения «De Europa» Энея Сильвио Пикколомини (папы Пия II) о падении Константинополя. Перевод мог быть сделан Максимом Греком297. Светским трудом, вероятно, конца XVI века, был перевод «Liber de arte distillandi» Иеронима Бруншвига из Страсбурга (1500), немецкоязычного сочинения, которое представляло собой частичный перевод медицинского учебника Марсилио Фичино «De Vita» (1489)298. Соответствующая глава стала единственным отрывком из известного произведения ренессансной литературы, переведенным на русский язык в XVI столетии.