Видеть, как время распадается, и позволять ему либо, вместе с Шекспиром и Гамлетом, крайне неохотно и невольно переплетаться, либо, вместе с Хайнером Мюллером, конститутивно встраивать его в самое себя, – это, конечно, лишь один из способов разобраться с этим явлением. К содержательному вопросу, который неизбежно ставит перед нами время, можно подойти и другим, казалось бы, консервативным путем, чтобы хотя бы формально постичь то, что уже не может быть постигнуто на уровне содержания. Можно ведь, в конце концов, по-другому «временять» себя [sich zeiten].
Спустя несколько лет после постановки шекспировского «Гамлета» один человек пытается по-своему свыкнуться со временем, в котором он живет, и, прежде всего, с тем временем, которое он оживляет – оживляет в своих записях.
Ганса Геберле, вероятно, можно назвать «абсолютно нормальным человеком», даже если к этой более чем невнятной формулировке следует относиться крайне осторожно, ведь «нормальность» – скорее проблема, чем нечто само собой разумеющееся700. Итак, лучше сказать, Ганс Геберле принадлежал к той неисчислимой массе людей, которые обычно не оставляют глубоких следов в культурной памяти, чья жизнь зачастую полностью исчезает после их смерти или может быть смутно обрисована разве что по данным административной статистики.
Ганс Геберле был сапожником неподалеку от Ульма, в Неенштеттене. Он жил с 1597 по 1677 год, то есть застал большую часть XVII века701. Даже если он не добился никакой известности среди современников, даже если он не свершил ничего выдающегося – по крайней мере, ничего более выдающегося, чем создание семьи, достаточно успешное занятие своим ремеслом и возможность дожить почти до 80 лет, – даже если с ним не произошло ничего сенсационного – ничего более сенсационного, чем с большинством его современников в ту эпоху, как то: войн, грабежей, эпидемий и явлений комет, – даже если он, вне всякого сомнения, был одним из тех, кто пострадал от так называемой «Истории», а не формировал ее сам, легко можно предположить, что в нем все-таки было что-то такое, из‑за чего я завел о нем разговор. Как и многие другие его современники, Геберле следовал девизу: «Кто пишет, тот останется в веках»702. И он остался. В виде хроники с красноречивым названием: «Реестр времени»703.
Итак, перед нами человек, который «регистрирует» время на протяжении невероятно долгого периода – с 1618 по 1672 год. В результате получился текст, обобщающий эти пять с лишним десятилетий. В опубликованной версии он насчитывает 190 страниц. В ключевом слове Zeytregister («реестр» или «регистр» времени) уже заключена цель этой хроники. С первых же страниц становится ясно, что именно время было проблемой для Ганса Геберле. На титульном листе, который Геберле оформил сам, он дал следующее название своей хронике: «Реестр времени, или Книжечка размыслов о всяческих гишториях и достоверных предметах, а также о многих обстояниях в этом последнем, изобильном лишениями и горестями, скверной и злом, превратном и суетном мире, аки вещи ежеден меняются и преходят»704. Даже если мы узнаем здесь расхожие, если не выхолощенные, формулировки, которыми, в таком же или подобном виде, пестрит бесчисленное множество текстов того периода, нам все равно стоит отнестись к этому названию всерьез. Времена, которые «регистрирует» Геберле, не только окрашены в апокалиптические тона, поскольку он мнит себя живущим в последнем, жалком, печальном, злом и порочном мире. Точнее было бы сказать, что у него этот мир и царящие в нем времена абсолютно «превратны», то есть перевернуты, полностью перепутаны, причем это не статичное, а крайне подвижное состояние, с непрерывно, на полном ходу меняющимися состояниями и обстоятельствами. Темпоральная турбулентность, похоже, заставляет упорядочивать и контролировать события вопреки их спутанности. Геберле наметил четкую программу для своего «Реестра времени»: во-первых, записывать события, о которых он слышал от других или читал в напечатанных сочинениях, а во-вторых, запечатлевать на бумаге то, что происходило с ним самим. Чтобы буквально ухватить это многообразие впечатлений и пережитых событий, которое не только выражено в названии «Реестр времени», но и отличает характер его записей, Геберле прибегает к хронологии, дабы ничего не упустить среди всех превратностей обстоятельств. Он пишет: «<…> что я сам пережил и чему был очевидец, то и буду кратко описывать год за годом, что происходило и происходит каждый день, месяц и год, с моей семьей и моим родом, родителями и друзьями, сестрами и братьями, когда они родились и когда умерли»705.
Хронология кажется очевидным, как бы естественным решением проблемы овладения временем и временами. В культуре, которая всецело привержена норме часового и календарного времени, датировка помогает «дисциплинировать» ход событий, выстроив необозримое количество одновременных событий в хронологическую последовательность. Гамлет осознает эту путаницу и сетует на нее. Хайнер Мюллер не доверяет последовательности и намерен отстоять права «призрачной» путаницы. Ганс Геберле живет внутри этой путаницы и пытается укротить ее с помощью последовательности. Против неупорядоченности времени и путаницы мира он выдвигает хронологию и генеалогию, в которых вещи снова обретают прочный смысл. Вот почему он решил записывать пережитое им день за днем, месяц за месяцем, год за годом, и вот почему он взялся запечатлеть путь, пройденный его семьей. Но мы мало что узнаем о его семейном окружении, что могло бы удовлетворить наше научное (и даже не очень научное) любопытство. Геберле редко рассказывает о своей семейной жизни и довольно сдержанно сообщает о повседневных происшествиях и заботах (разве что упоминает, что упал с высокого дерева, и радуется, что выжил)706. В своем «Реестре времени» он в первую очередь обращает внимание на внешний мир, на события в Германии и Европе, а также, и неоднократно, на небо, когда скрупулезно истолковывает различные небесные явления как чудесные знаки с их чаще зловещими предсказаниями. Как сказано на титульном листе, его больше всего волнуют превратности и смуты мира, в которые он затем вставляет, с одной стороны, хронику, с другой стороны, вехи рождений и смертей в своей семье, – колышки, за которые может уцепиться суетный, несущийся «на полном ходу» мир, дабы хоть ненадолго перевести дух. Краткие сообщения о семейной жизни, о прибытии и отъезде родственников особенно поражают точностью датировки, то есть, иными словами, строгим местоположением во времени. Рождение его первой дочери Катарины зафиксировано так: «В 25‑й день августа [1628 года]707 после полудня, между часом и двумя часами, моя дорогая жена родила дочь Катарину, своего первенца, и в тот же день, в субботу, та была крещена на вечерней службе. Восход в тот день был в 5 часов 22 минуты утра в знаке Скорпиона708 – это был день, в который начался месяц»709.
Отправной точкой для размышлений Геберле является вторжение внешнего мира в его собственный мир, вторжение других времен в его – относительную – вневременность, в которой, по сути, ничего не должно происходить, за исключением мелких семейных происшествий и рабочих хлопот. Но 1618 год стал для его писательства спусковым крючком: он начинает вести записи, впоследствии же этот год станет датой так называемой «всемирной истории». Геберле записывает: «Но что дало мне повод и причину написать эту книжечку, так это следующее: Anno Domini 1618, осенью, примерно в ноябре, явилась большая комета. Вид ее ужасен и чудесен был, он и подвиг разум мой начать писать, потому что, мнилось мне, будет она означать нечто великое и принесет с собой то, что и сбылось, о чем читатель найдет здесь весьма обстоятельный рассказ»710. Итак, перед нами в высшей степени внешнее событие, указывающее на спутанность времен, знак не от мира сего, божественное знамение в образе кометы, которая, по всеобщему мнению современников, несла с собой некое важное предзнаменование, и оно, как обычно, не сулило ничего хорошего. Геберле оказался повернут к миру, а мир повернулся к нему – возможно, сильнее, чем хотелось бы будущему автору «Реестра времени».
Геберле столкнулся с общей проблемой всех попыток хронологизации: ему не удалось полностью укротить время. Линейность текста оказывается (не всегда безупречным) сглаженным отображением событий, в которое то и дело вторгается временна́я путаница. В случае Геберле вторжение других времен в изображаемое настоящее есть не что иное, как так называемая редакторская правка. Снова и снова вмешиваются прошедшие и будущие времена, требуя своего или раскрывая смысл произошедшего лишь спустя годы, а порой и десятилетия. Или, выражаясь точнее, Геберле был способен генерировать смыслы иных событий лишь в отдаленной ретроспективе, то есть создавал тем самым упорядоченное время. Это видно уже из процитированного обоснования Геберле написать книгу. Когда он взывает к комете 1618 года, с ее зловещим символизмом, побудившей его взяться за перо, в текст уже врывается «призрак» грядущей войны: «…Вид ее ужасен и чудесен был, он и подвиг разум мой начать писать, потому что, мнилось мне, будет она означать нечто великое и принесет с собой то, что и сбылось, о чем читатель найдет здесь весьма обстоятельный рассказ»711. Геберле, пишущий, предположительно, в 1618 году, переходит на будущее время, несколько ускоряя сюжет, чтобы тонко намекнуть, что произойдет нечто, что, как уже знают задним числом читатели, уже случилось.
Иногда лишь короткие фразы указывают на то, что именно и как Геберле редактировал в своем тексте задним числом. Но они как раз и дают понять, как важно было для него не только упорядочить запутанные события войны, но и проследить каждое вплоть до завершения, чтобы распутать их труднопостижимую одновременность. В связи с взятием Пфальца в 1622 и 1623 годах Геберле не только описывает, как имперские войска под командованием генерала Тилли захватили Гейдельберг и Мангейм (и тем самым дает представление о том, насколько обстоятельно, с помощью листовок и других военных сводок, он пытался быть осведомленным о положении дел), но и рассказывает о разграблении этого важного в экономическом и культурном плане региона. Не только имущество, но и многочисленные художественные и культурные ценности были вывезены в Мюнхен, а Палатинская библиотека, богатейшая гейдельбергская библиотека эпохи Ренессанса, была прямо затребована папой Григорием XV и с тех пор находится в Ватикане. Сапожник из окрестностей Ульма был в целом осведомлен обо всех этих событиях, поэтому и смог записать в своем «Реестре времени»: «После битвы при Гейльброне, которую я описал в начале этого года, война перебросилась на Пфальц и Гейдельберг, и баварский полководец граф Тилли подручил себе весь Пфальц, взял приступом город Гейдельберг и овладел сданной им могучей крепостью Мангейм. А все княжеское имущество было перевезено из Гейдельберга в Мюнхен в Баварии, религия была упразднена и наречены новые пасторы. Так продолжалось с 22‑го по 48‑й лета»712.
С помощью этой короткой приписки Геберле пропускает 26 лет, чтобы ускорить наступление конца этого разграбления – заключение Вестфальского мира. Это может означать только одно – что он отредактировал свою запись, сделанную 26 годами ранее, в 1648 году, даже если почерк не указывает с точностью на такое добавление713. Подобные доработки дают ему возможность привнести в свою историю мира (или в историю своего мира) то, чего обычно ожидают от историй, а именно что они не просто начинаются где-то и как-то, но и имеют определенный финал. В «Реестре времени» Геберле наделяет их именно этим714. Этой телеологии он с удивительной последовательностью следует также в общей композиции своего «реестра». Последняя запись от 1672 года посвящена рождению внука. В ней Ганс Геберле отмечает, что у его сына Ганса в свою очередь родился сын, которому тот дал имя Ганс Геберле715. Таким образом, свежеиспеченный дед мог завершить свою хронику в надежде, что род Гансов Геберле не пресечется в этом мире.
Еще одно место в рукописи подчеркивает важность такого хронологического обрамления: период 1628–1629 годов является кульминацией имперских успехов в Тридцатилетней войне. В ходе Датской войны сфера влияния имперско-католической партии распространилась вплоть до Северного моря, в частности, благодаря успехам Валленштейна. Геберле так описывает вехи этой войны: «В этом [1628] году кайзер вел свою войну и довел войска до моря и города Штральзунда, у которого он начал укрепляться и занял его с большим трудом. Но поелику город расположен был у моря и был открыт с моря, горожане приняли крепкую подмогу от короля Швеции, которого чтили они за своего покровителя, и сдались ему. Он же поддержал их, спас от врага и отогнал войска кайзера, так что они принуждены были отступить с большими потерями и убытками». И вслед за этой записью следует эпилог: «И это начало, когда король Швеции пришел в Германию»716. Этим комментарием рассказчик уже намекает на дальнейшие события Тридцатилетней войны, а именно на вмешательство Густава II Адольфа Шведского и последовавший за ним значительный перелом в ходе войны. Читатель «Реестра времени» уже знает об этом, как и автор (ретроспективно), и только описываемая история и люди, вовлеченные в нее, не имеют ни малейшего представления о том, что будет дальше. С помощью этой повествовательной уловки Геберле не может смягчить обрушившиеся на него невзгоды и, конечно, не может обратить время вспять, но он, по крайней мере, подчиняет эти бедствия течению повествования и таким образом может осмысленно «временять» [zeiten] себя и свой мир.
И последний пример, иллюстрирующий, как Геберле обращает то, что на первый взгляд кажется неуместным, в уместное с помощью смешения времен. Идет 1629 год. Дело протестантов, с которыми Геберле безраздельно солидарен, в опасном положении, поскольку конфессионально-политическое давление со стороны католической партии заметно усиливается по мере роста военных успехов. На протестантских территориях прибегают к мерам рекатолизации, временами весьма жестоким. Геберле сообщает из имперского города Аугсбурга, что протестантские пасторы изгнаны из города военными, церковные службы отменены, а владение протестантскими книгами теперь под запретом. Это прискорбное положение, как пишет Геберле, длилось три года, пока не вмешались три всемогущие силы: «Знать [зажиточные протестантские аугсбургские семьи], как было объявлено, почти вся съехалась в город, и они съезжались во все места, куда только могли прибыть, пока Бог и город, а такоже вся протестантская религия не получили подмогу от высочайшего и достопочтенного короля Швеции и не дали отпор папскому идолопоклонству, как будет извещено далее в нужном месте»717. Помимо безусловно всемогущего Бога и, возможно, всемогущего Густава II Адольфа Шведского, не менее всемогущим является рассказчик Ганс Геберле, который в своей краткой редакторской приписке перематывает время на несколько лет вперед, чтобы подметить, что в соответствующий момент все уже вернулось на круги своя и протестанты снова заняли свое законное место – «как будет извещено далее в нужном месте».