Пещеру, даже целую систему пещер, можно найти в 30 километрах к юго-западу от Карлсбада в горах Гваделупы. Если Карлсбад и известен за пределами Нью-Мексико, то в основном благодаря впечатляющим Карлсбадским пещерам, которые частично открыты для посещения. Они играют особую роль в самоидентичности города. В 1923 году они были объявлены американским национальным памятником, с 1995 года включены в список Всемирного наследия ЮНЕСКО и являются бесспорной туристической достопримечательностью этой местности.
Таким образом, Карлсбадские пещеры по-своему обеспечивают важнейшее свойство исторической деятельности, а именно способствуют идентификации (идентификации, в итоге которой, в случае удачи, может даже возникнуть идентичность). То, что историческая деятельность связана с усилиями идентификации, наглядно проявляется в якобы второстепенных атрибутах – в использовании притяжательных местоимений, которые, например, обозначают не просто «историю», а «мою историю», «нашу историю» или «собственную историю». Последнее легко переносится на большие группы, на «воображаемые сообщества» (imagined communities), как их назвал Бенедикт Андерсон641, которым такая «собственная история» нужна прежде всего для того, чтобы стать тем, чем они якобы всегда были: сообществом, народом, нацией.
То, насколько малоочевидным является этот процесс идентификации, становится ясным, когда он просто не срабатывает – или когда от него уклоняются. Роман Макса Фриша «Штиллер» – история такого уклонения. Книга стала столь известной и успешной не в последнюю очередь потому, что ее первая фраза, одна из самых знаменитых первых фраз в истории немецкоязычной литературы, сбивает с толку и нарушает ожидания, заложенные в названии книги: «Я не Штиллер».
Но этот Штиллер, не желающий быть Штиллером, тоже не никто, не Немо – он использует имя, личную идентичность и историю, которые не принимаются окружающими (за исключением тюремного охранника Кнобеля). Он называет себя Джеймсом Ларкином Уайтом, родом из США, и утверждает, что, помимо прочего, совершил несколько убийств.
Поможет ли идентификация – Штиллера, Фриша, романа, истории, чего бы то ни было, – если удастся установить, что Джеймс Ларкин Уайт выдуман лишь наполовину? В 1951–1952 годах Макс Фриш путешествовал по США и Мексике642. Не преминул он также посетить Карлсбадские пещеры. Эта система пещер была якобы открыта ковбоем из Карлсбада по имени Джеймс Ларкин Уайт и таким образом стала идентифицируемой частью не только региональной, но и национальной «истории».
Почему Фриш выбрал именно это имя для своего не-Штиллера? Возможно, потому, что имя Джим Уайт выглядит настолько космополитично, насколько это вообще возможно для уклоняющегося от личной идентичности. Возможно, потому, что Уайт как фамилия означает чистый лист, на котором при желании можно написать новую биографию. Но, возможно, и потому, что рассказ об исторически достоверном Джеймсе Ларкине Уайте из Карлсбада в Нью-Мексико, с подтвержденными датами рождения и смерти (11 июля 1881 – 26 апреля 1946), настолько вдохновил швейцарского архитектора и писателя, что он просто не мог пройти мимо. По крайней мере, он включил некоторые детали биографии подлинного, исторического Уайта в тюремную исповедь своего не-Штиллера – особенно в части повествования о поиске пещеры643.
Отец исторического Джеймса Ларкина Уайта был одним из тех, кто откликнулся на вербовку основателей нового города Эдди. Он купил здесь участок, когда его сыну было десять лет – и когда Карлсбад еще назывался Эдди. Юный Джим Уайт твердо решил стать ковбоем, поэтому прогуливал школу. (Когда позже в книге «Собственная история Джима Уайта»644, вышедшей в 1932 году, он будет рассказывать историю своей жизни, прежде всего историю открытия пещер, ему придется прибегнуть к помощи «литературного негра», Фрэнка Эрнеста Николсона, поскольку его собственные навыки письма остались самыми примитивными.) Отец уступил его желанию. По-видимому, он нашел пещеры еще в 1898 году в возрасте 15 или 16 лет, хотя часто в качестве времени открытия называют 1901 год. Внимание юного Джима Уайта к пещере привлекло огромное количество летучих мышей, которые и по сей день устраивают здесь свои гнездовья. Уайт исследовал пещеру несколько раз, в том числе вместе с 15-летним мальчиком-мексиканцем, с которым он, как говорят, путешествовал туда в течение трех дней (Фриш тоже упоминает эту экспедицию в своем романе). Но именно этому помощнику и со-открывателю было отказано в том, что так важно для формирования истории: в идентичности. Его имя до сих пор неизвестно, Джим Уайт не передал его или, возможно, не знал его сам, потому что, возможно, знал мальчика только по прозвищам, которые известны и сегодня: Мучачо (Мальчик), Кид (Малыш) или Потхед (Горшок)645.
Примерно такова идентифицируемая история «открытия» пещеры, не ждавшей своего открытия. Эта история повторяется без конца и по сей день, потому что истории нужно начало, спусковой крючок – хотя никто не может точно сказать, с чего же в самом деле она началась. Кстати, сам Джеймс Ларкин Уайт никогда не утверждал, что первым обнаружил пещеру. За него это сделали другие, и не в последнюю очередь затем, чтобы Карлсбадские пещеры пользовались туристическим успехом. Он не очень-то сопротивлялся этому присвоения. Но есть сведения, что поселенцы в районе Карлсбада знали о пещере с 1880‑х годов – знали, где вход, спускались туда и, самое главное, добывали и продавали гуано летучих мышей в качестве удобрения646. Но историю ковбоя Джима Уайта рассказать гораздо проще, она всегда рассказывалась и слушалась лучше, и давала больше возможностей для идентификации.
История возможного или действительного «открытия» Карлсбадских пещер однозначна лишь до тех пор, пока не присмотришься к ней более пристально. Но именно благодаря таким упрощениям и популяризации, а также с помощью таких фигур, как Джим Уайт, создаются хроноференции, с помощью которых можно установить якобы четкие отсылки к прошлому – хотя такие отсылки зачастую служат для того, чтобы приукрасить реальную сложность и запутанность наших отношений с отсутствующими временами647.
«Подлинная» история «фактического» открытия Карлсбадских пещер, которые вовсе не обязательно было открывать, даже не столь важна, поскольку речь здесь идет о совершенно иных временны́х отношениях: о вдохновленности пещерами, о спуске в глубины, который является не только спуском в недра земли (даже если к этим недрам приближаешься лишь едва), но и, прежде всего, путешествием во времени. Здесь вы оставляете позади – в двойном смысле – эту столь поверхностную историю человечества и внезапно сталкиваетесь с временны́ми измерениями совершенно иного масштаба. Несколько тысячелетий отчасти документированной человеческой истории – ничто в сравнении с миллионами лет, которые предстают перед нашим взором в пещерах.
Почему, собственно, пещеры так привлекают нас и что они могут рассказать нам об истории Земли?648 Конечно, это связано с жутким, потому что здесь проступает в своей конкретности идея, что под понятным нам миром могут существовать совершенно другие миры; конечно, это связано с эстетическим удовольствием, потому что эти подземные миры предстают в своеобразной, порой причудливой красоте; но это также всегда связано с причастностью ко времени, в котором человек как вид еще не существовал, но которое все еще является частью его настоящего – и чьи реликты также переживут его.
Но будем точны: увлечение геологическими временами само по себе не так уж старо. На протяжении веков взгляд под земную поверхность в западноевропейском контексте служил скорее тому, чтобы уверить нас в истории спасения, или был обусловлен страхом перед – в буквальном смысле – адскими опасностями, которые там таились. Эта традиция до сих пор с нами, о чем можно судить по этимологической близости слов «пещера» (Höhle) и «ад» (Hölle). Но спелеология, изучающая пещеры, также отражает сдвиг, столь значимый для западноевропейского контекста, а именно – ослабление притязаний христианской религии на единственное объяснение устройства мира и поиск замены ей, не в последнюю очередь в «истории». На вопросы «почему», «как» и «откуда» теперь все реже отвечали, устремляя взгляд вверх, все чаще обращая его назад. А также всматриваясь вниз.
История геологии и спелеологии, развивавшихся в Европе с конца XVII века, производит эффект просветительского акта освобождения. До этого европейская версия истории Земли излагалась в соответствии с библейскими временны́ми рамками, то есть ее начало возводилось примерно к 4000 году до Р. Х. (хотя существовало множество вариантов расчетов), но с работами Николауса Стено и других ученых хронологические рамки постепенно расширились649 – пока, наконец, миллиарды лет, которыми мы оперируем сейчас, не превратились в величины, явно превышающие возможности обычного человеческого воображения. В результате возникли совершенно новые хроноференции. Когда мы сегодня наблюдаем скальные образования или посещаем доступные туристам пещеры, мы больше не «зрим» всемогущество Бога и последствия Всемирного потопа, а просто «видим» наслоения миллионов и миллионов лет истории Земли. Поскольку она многократно превосходит нас, «человечество», по древности, эта история Земли внушает нам такое благоговение. Затем в голову приходят сравнения, демонстрирующие краткость человеческого существования на этой планете (если бы история Земли была сжата до 12 часов, человек появился бы на ней лишь в последнюю минуту, и т. п.), а затем приходит очередь разговоров о глубоком или пустом времени, то есть о периодах, которые столь непомерно велики и столь трудно поддаются документации, что мы практически теряемся в них650.
Йозеф Антон Нагель, австрийский придворный математик и спелеолог, еще в середине XVIII века попытался вычислить возраст сталактитовых пещер. Основываясь на имени, которое было высечено на стене пещеры вместе с годом и все еще просвечивалось сквозь наросший с тех пор сталактит, он пришел к выводу, что за 70 лет камень должен был вырасти на 0,7 мм в толщину. Он перенес этот результат на сталактит толщиной в 2 метра и рассчитал его возраст – 90 720 лет. Эта цифра, превышавшая всякие временны́е рамки библейской священной истории, похоже, настолько напугала его, что он, дабы спасти свою христианскую веру, предположил крайнюю неравномерность роста сталактита651.
Однако на этом увлечение глубоким геологическим временем не закончилось. В течение XIX века люди постепенно свыкались с ними. С середины XIX века пещеры стали одновременно и местом исследования, и объектом посягательств и завоевания. Подобно тому как устремлявшиеся в экспедиции и склонные к экспансии нации строили колониальные империи на поверхности Земли и проникали в самые отдаленные уголки планеты, будь то далекие острова, полярные шапки или горные массивы, они так же стремились освоить подземные недра. Сочетание жажды познания, веры в осуществимость замыслов и воли к завоеваниям привело к тому, что пещеры стали повсюду использоваться для создания национальной идентичности и покорения мира. Они перестали быть местом, где история Земли могла предстать священной историей, и больше не были просто местами созерцания следов глубокого геологического времени – отныне они стали свободными, все еще не определенными пространствами, которые нужно было завоевать и присвоить.
Глубокое геологическое время перестает казаться таким пугающим, ведь его можно сделать частью собственной идентичности, пустив в ход сочетание из таких стратегий, как научное обоснование, завоевание и национализация. А в качестве геологической хроноференции его можно обуздать и дисциплинировать, встроив в систему геологических эпох, которые, пусть и имеют дело с внушающими благоговение числами и временами, упорядочивают их с помощью периодизации. Тогда вы не просто проваливаетесь в разверстую яму кажущегося бездонным глубокого геологического времени, а получаете возможность с комфортом спуститься по лестнице истории Земли. И, самое позднее, c наступлением антропоцена как новой геологической эпохи становится ясно, как мало мы оставили оснований для сохранения веры в библейскую историю Земли, потому что созданная человеком модель геологических эпох тоже ориентирована на тех, кто эту модель создал: антропоцен антропоцентричен652.
С помощью этой модели геологической периодизации можно установить, что история Карлсбадских пещер началась около 260 миллионов лет назад, в среднем перме, когда эта территория еще была частью огромного океана, в котором сформировались известняковые рифы; после отступления океана и в результате эрозии они вышли на поверхность земли и с тех пор постепенно размывались и продолжают размываться проникающей водой, в результате чего образовались и продолжают формироваться пещерные полости. И времена уже начинают наслаиваться и сливаться. Когда туристка начала XXI века, припарковав свой внедорожник на расположенной поодаль автостоянке, входит в пещеру, до которой легко добраться пешком, и идет по хорошо освещенному пространству, свободному от опасностей и очищенному от гуано бесчисленных летучих мышей, все ей на каждом шагу сигнализирует о том, что она является частью настоящего, которое может предложить ей все эти удобства для приятного досуга. И даже если это выглядит как природный парк приключений, своей притягательной аурой эта достопримечательность, POI (point of interest), обязана не в последнюю очередь тому факту, что на самом деле ей потребовались миллионы лет, чтобы принять нынешнюю форму, – и что наше настоящее просто ничто с точки зрения сталагмита или сталактита. Поэтому туристка может на мгновение ощутить мороз, бегущий по коже, почувствовав себя совсем крохотной. Правда, совсем ненадолго. Если учесть, что для формирования причудливого сталактитового образования длиной в метр и конуса длиной 5 см потребовалось примерно столько же времени, сколько прошло от Цезаря до наших дней, то привычные представления о том, что такое «история», могут рухнуть.
Джим Уайт наделил именами многие из этих скальных образований в Карлсбадских пещерах. Он дал пещерам довольно метафоричные названия, такие как Комната Нью-Мексико, Королевский дворец или Палаты королевы, а каменным образованиям – имена Палец ведьмы, Сказочная страна, Скала-айсберг или Храм Солнца, как будто они миллионы лет ждали, когда человек в ковбойской шляпе сохранит их идентичность. По крайней мере, они могут стать средством идентификации посетителей.
Имена всегда суть и имена и знаки, которые расширяют или разрушают временны́е расстояния, делают хроноференции возможными или приводят к их краху, характеризуют хроноференции как вроде бы беспроблемные или приводят к их исчезновению – и все потому, что эти имена и знаки способны создавать идентичности. Когда культуру могольон называют в честь губернатора-испанца, Карлсбад – в честь курорта в Богемии, а Нью-Мексико – в честь испанской колонии, то на уровне описания и обозначения мира разыгрывают иллюзию ясности, которой не существует. На самом деле такие обозначения замалчивают сложность обстоятельств, чтобы подчинить их однозначности, с которой нам легче иметь дело, которая легче складывается в рассказ и, главное, к которой мы привыкли.
К счастью, подобная однозначность постоянно наталкивается на свои границы, особенно когда знаки и имена оказываются бессильны. А они оказываются бессильны, когда смешение времен в Карлсбадских пещерах принимает очередной оборот: у входа в пещеру можно найти пиктограммы, которые были нанесены на стены коренными американцами неизвестно когда, но возраст которых ученые определяют в несколько тысячелетий653, при этом начертанное послание так и остается неразгаданным. Предполагается, что пиктограммы разного рода были нанесены в пещерах горы Гваделупа к юго-западу от Карлсбада в течение последних 5000 лет. Вероятно, они составляли неотъемлемую часть ритуальных мест. В отдельных из них обнаружены кости и следы костров. Возможно, Карлсбадские пещеры также служили местом захоронения, поскольку Джеймс Ларкин Уайт и другие искатели нашли там скелеты. Некоторые из рисунков кажутся легко узнаваемыми: можно различить изображения рук, людей, сводов. Однако сохранились и многочисленные абстрактные рисунки, смысл которых остается загадкой. В целом же пещеры могут рассматриваться как переход между надземным и подземным мирами654.
Однако многочисленные сослагательные конструкции, присущие отчетам об археологических исследованиях, показывают, насколько трудно установить, не ограничиваясь предположениями, достаточно четкую хроноференцию этих скудно сохранившихся традиций или даже отследить хроноференции, которые были важны для самих представителей культур могольон, пуэбло или мескалеро. И здесь отсылки уже не работают должным образом (даже если они все еще существуют как потенциальные связи) – они не могут быть с легкостью интегрированы в существующий, всем понятный исторический нарратив и показывают, насколько хрупки эти хроноференциальные конструкции.