За пределами Соединенных Штатов вызывают неизменную улыбку эти названия мест, которые никак не ассоциируются с американскими ландшафтами. Их так много, что перечислить все как будто бы неуместные, причудливые топонимы практически невозможно. В Коннектикуте есть свой Берлин, в Вирджинии – Вена, в Огайо – Лондон, а Белфаст перенесен в Пенсильванию. Они даже дали названия фильмам, ставшие чуть ли не нарицательными («Париж, Техас» В. Вендерса). В некоторых случаях основанные в Америке двойники давно превзошли свои европейские прототипы по популярности и органичности восприятия. В случае с Нью-Йорком (когда-то носившим имя Новый Амстердам) или Новым Орлеаном английские или французские образцы едва ли являются первым, что приходит на ум610.

Но почему такой выбор названий кажется со стороны странным? Потому что всемирно известные места явно несообразно связываются с малоизвестными городками или даже деревнями. А еще потому, что явно несообразно соединяются разные времена. С помощью названий своих европейских образцов североамериканские города-подражатели хотели приобщиться к долгой истории Парижа, Лондона или Вены, хотя их собственная история в лучшем случае восходит к XVII веку, а зачастую едва выходит за пределы XIX века. Гейдельберг в штате Миннесота или Копенгаген в штате Нью-Йорк, таким образом, забавны из‑за явной пространственной и временно́й дистанции. Это как цирковой клоун, который смешит детей и взрослых тем, что носит слишком большие ботинки, слишком маленькую шляпу и слишком короткие брюки – и ничего тут не сочетается. Но, возвращаясь к американским топонимам, кто же на самом деле является тут клоуном, а кто – хохочущей публикой? Не смеемся ли мы сами над собой и над своими странными опытами именования?

Однако смех тут же стихает, как только начинаешь понимать колониальную подоплеку этих названий. В этих названиях жестокость, с которой европейские завоеватели сделали так называемый Новый Свет своим, раскрывается во вроде бы поверхностном (ведь речь идет лишь о названиях), но отнюдь не безобидном виде. Этот континент мог казаться «новым» только тем, кто не желал признавать его возраста или вообще отказывался принять его как часть мира, существовавшего и прежде611. Но если все здесь как будто бы было новым, то и создание этого мира можно было начать (почти) с нуля. Поэтому, подобно Адаму, европейские завоеватели поставили перед собой задачу дать новые имена местам, вещам, растениям, животным и людям, ибо так, как они были названы, им и следовало называться и такими следовало быть (Быт. 2:19–20)612. Например, когда мы слышим о Сан-Франциско, вероятно, нам приходит на ум святой Франциск Ассизский, в памяти всплывают также традиции Ветхого Завета, глубоко укоренившиеся в иудео-христианских культурах. Но мы должны вспомнить также о гораздо более древнем заселении этого региона племенем мувекма олоне – хотя как раз эти ассоциации обычно не играют роли. Это явно не пустой звук – в подобных именах сходятся весьма отдаленные времена.

Однако благодаря именованию, этому квазибожественному акту, происходит не просто превращение чужого в нечто знакомое. Гораздо важнее то, что ранее не существующее обретает действительность. То, что впервые названо, при-сваивается и пре-существляется. Вот почему так важно придать этому при-своению и пре-существлению медиальную основу. Именно поэтому названное становится и остается реальным только в том случае, если его можно взять с собой домой в виде карт, путевых заметок, фотографий и множества других описаний и иллюстраций613.

Когда Зигмунд Фрейд в книге «Тотем и табу» утверждает, что «примитив» (которого он протащил в свой текст безо всяких кавычек) верит в свою власть над вещью, если знает ее имя, это доказывает, насколько «примитивными» были – и, вероятно, остаются – европейские культуры614.

И по сей день Америку можно считать топонимическим празднеством, который европейцы беззастенчиво справляли на втором своем континенте. Конечно, некоторые названия, принадлежавшие коренным народам, сохранились в адаптированном виде. Но, в общем и целом, следует сказать, европейские завоеватели рассматривали Америку как топонимическую tabula rasa, белое пятно на карте, которое предстояло заполнить бесконечной цепью речевых актов и тем самым дать ей жизнь.

Акт именования – один из множества способов отследить хроноференции. Они могут быть очень давними и транслировать определенное содержание на протяжении веков, а порой и тысячелетий, но переименования могут использоваться также для отсылки к другим временам (пространствам, людям), которые принято считать образцовыми, что и демонстрируют ситуации колонизации или политические перевороты. Кроме того, хроноференции могут принимать самые разнообразные формы. Места или города являются хроноференциями (достаточно вспомнить Иерусалим или Рим), поскольку в них наслаиваются друг на друга разные времена. Такие объекты, как пресловутые историографические «источники»615, вышеупомянутая авиабомба или кости динозавра, могут странствовать во времени, чтобы в определенный момент снова стать частью настоящего. Медиа не только (в буквальном смысле) отвечают за посредничество, «медиацию», как это легко увидеть на примере фотографий; идеи, абстракции, рассказы могут стать хроноференциально продуктивными потому и тогда, когда они обогащаются различными значениями в различных контекстах (какие только значения ни приобретали «свобода», «демократия» или история доктора Фауста). События могут обрести собственную хроноференциальную жизнь, если они неоднократно осмысляются, причем всякий раз немного иначе. Такие культурные приемы, как цитирование, предсказание или сохранение, не только незаменимы, но и показывают, что хроноференция на самом деле не ограничивается историей, а является важной частью нашей повседневной жизни, например, в рекламе, метеорологии, индустрии страхования или деятельности музеев. И этот список – далеко не полный. Поэтому я мог бы выразиться короче и сказать, что все потенциально способно быть вовлеченным в хроноференции. Однако на самом деле не все становится средством трансляции хроноференций – только определенные аспекты нашей жизни могут быть использованы для связи времен друг с другом. Но почему именно те, а не другие аспекты, и именно таким образом, используются для установления хроноференций – вопрос, на который еще предстоит ответить.