Но если настоящее характеризуется тем, что всегда уже содержит в себе столько других времен, если в нем всегда присутствует столько отсутствующих будущих и прошлых, если оно содержит и другие времена – времена сновидений, передышки, свободное время, остановки, ускорения, повторения, золотые времена, не-времена, – тогда каждое настоящее всегда и неизбежно не-одновременно и не-со-временно самому себе.

Это обстоятельство приводит к следующей, пятой характеристике хроноференций: они характеризуются плюритемпоральностью, или многовременностью. Ибо присутствие множества отсутствующих времен в одном настоящем обусловлено тем, что различные, иногда противоречащие друг другу хроноференции неоднократно устанавливаются параллельно разными обществами. Политические конфликты, в частности, демонстрируют, как хроноференции конкурируют друг с другом. Но можно также и в каждой отдельной жизни наблюдать, как в ней формируются и запечатлеваются хроноференции, которые лишь в некоторой степени совместимы с другими, сосуществующими хроноференциями.

Нельзя сказать, что исторические исследования полностью игнорируют этот факт. Но, как представляется, здесь возникают немалые трудности, особенно на фоне все еще доминирующего линейного и гомогенного представления о времени, неразрывно связанного с собирательным единичным истории. Это обстоятельство рассматривалось нами ранее в свете «одновременности неодновременного», призванной показать, что феномены, относящиеся к разным историческим фазам развития, могут наблюдаться в одно календарное время. Но кто в состоянии определить, что одновременно c сегодняшней действительностью, а что – неодновременно?605

Сохранение или (предполагаемое?) возрождение религий – пример воплощения постулатов неодновременности. В ходе самоопределения обществ, понимающих свое историческое место как результат прогрессирующей секуляризации, сохранение религиозных убеждений неизбежно вызывает сильное раздражение, особенно если оно проявляется в форме фундаментализма. Тогда на ум сразу приходит прилагательное «средневековый»: оно характеризует то, что, казалось бы, не принадлежит «нашему времени», хотя нельзя не заметить при этом, сколь продвинутыми техническими средствами пользуются разные изводы религиозного фундаментализма (независимо от конфессии). Возникает вопрос, что же здесь в самом деле не так: убеждения людей и групп, которые, кажется, принадлежат давно забытому прошлому, или взгляд на историю, предполагающий, по гегелевскому образцу, что рано или поздно все должно подчиниться разуму всемогущей богоподобной истории?

Думаю, уместнее исходить из ситуаций многовременности, в которых конкуренция, а иногда и несовместимость хроноференций составляет повседневную норму. И исторический вызов состоит не столько в том, чтобы определить, какое из этих соединений присутствующих и отсутствующих времен является правильным и уместным, соответствующим всеобщему процессу «истории», сколько в том, чтобы описать параллелизм таких хроноференций и показать, почему именно эти, а не другие, смогли возобладать в конкретном контексте.

Мы вынуждены иметь дело также с политическими силами, конкурирующими друг с другом на рынке хроноференций. При этом важную роль играют культурно различающиеся версии «истории», в которых другие прошлые рассматриваются как образцовые или достойные забвения. Таким образом, хроноференции еще раз указывают на то, что идея «истории» в том виде, в каком она сложилась в так называемом западном мире, то есть идея этого как бы всеобъемлющего собирательного единичного, является лишь одним из возможных способов обращения с отсутствующими временами (хотя и утвердившимся в качестве доминирующего в мире, не в последнюю очередь благодаря колониальной политике). Но были и есть и другие способы обращения с отсутствующими временами. Например, можно вообще отказаться от попыток иметь дело с такой «историей».

Теоретические и методологические следствия этого ощутимы давно, самое позднее – с момента осознания, что «всеобщая история» больше не существует. Ни политика, ни общество, ни экономика, ни культура больше не могут рассматриваться в качестве «подлинного» двигателя исторических перемен. И уж точно они не могут быть таковыми, если понимать их исключительно в рамках западных стандартов. Множество теоретических и методологических подходов и многочисленные локальные истории, появившиеся в последние десятилетия (от гендерной истории и исторической антропологии до Animal Studies и Digital), по крайней мере, указывают на то, насколько разнообразны возможности индивидов и обществ темпорально воспринимать свой мир и обустраиваться в нем. И это только те подходы, которые варьируются в рамках сложившегося собирательного единичного истории. Кроме того, следует серьезно отнестись и к моделированию времени, которое не имеет ничего общего с такой формой «истории», но очень эффективно в хроноференциальном отношении, поскольку содержит, например, религиозную, мистическую, фантастическую, художественную, природную, потустороннюю и многие другие формы временно́го опыта, которые, во всяком случае, не подчиняются часовому и календарному времени.

Но не является ли это разнообразие, кажущееся на первый взгляд выигрышем, в конце концов, проигрышем? Не является ли разговор о плюритемпоральности шагом назад по сравнению с претензией на «всеобщую историю», с ее просветительскими амбициями, или как минимум еще одним шагом в направлении постидеологического произвола?

Можно было бы рассматривать это и так – но только если с самого начала нормативно установить, что может существовать лишь одна форма Просвещения (которая, конечно, не случайно отражает точку зрения белого западного мужчины), наряду с которой невозможны никакие другие формы эмансипации (которые в таком случае также обозначались бы как нечто иное, чем «просвещение»). Можно было бы рассматривать это подобным образом, если также нормативно определить, что «просвещение» не должно быть возможностью наряду с другими, что оно не должно быть представлено как предложение, но должно быть навязано как требование606.

Отстаивать же плюритемпоральность, напротив, означает педалировать критический и эмансипаторный ресурс занятий историей – а это, по сути, включает и самокритику, и эмансипацию от собственных позиций. Указание на плюритемпоральность подразумевает не в последнюю очередь послание о том, что никакая форма соединения присутствующих и отсутствующих времен не является самоочевидной или безусловно необходимой, но что это вопрос хроноференций, которые были установлены определенными группами в определенное время и с определенными целями. И тем не менее эти хроноференции могут быть изменены.

Такая позиция может вызвать тревогу и неуверенность, поскольку подрывает предполагаемую определенность и ставит под сомнение старые добрые воззрения. Но основную задачу занятий историей я хотел бы видеть именно в этом: не закреплять мнимо однозначные позиции, а демонстрировать их историческую контингентность. Задача историографии – подрывать идентичности и способствовать дезориентации, потому что ни одно явление не может претендовать на отстраненность от времени благодаря перестраховке прошлым. Занятия историей не служат подтверждением тезиса «Так оно и есть!», а, скорее, помогают сформулировать вопрос «Так ли это?». И эта форма неопределенности и дезориентации не может остановиться на самой «истории». Историк должен быть готов выбить у себя почву из-под ног.