Намеренно сохранять, архивировать и музеефицировать этот унаследованный материал, устанавливая хроноференции, а не просто иметь его на руках в силу случайных обстоятельств, – решение отнюдь не само собой разумеющееся и уж тем более не строго необходимое. Скорее, это следствие сложившихся отношений между присутствующе-отсутствующими временами, которые давно минули и называются в соответствующих культурах «историей». Не обязательно заниматься организацией хроноференциальных отношений, которые функционируют в форме собирательного единичного «история». Но если мы все же решимся, это повлечет за собой множество далекоидущих последствий.

Это не только приводит к парадоксальной ситуации, когда современная структура хроноференций функционирует в соответствии с давно принятыми критериями, но и к осознанию того факта, что хроноференции не могут быть выбраны или изменены по нашему усмотрению. Даже если теоретически существует почти бесконечное число вариантов связи присутствующего времени с отсутствующими временами, лишь крайне малое число хроноференций действительно существует постоянно. Достаточно взглянуть, например, на ограниченное число моделей эпох, которые утвердились в западноевропейском контексте (учение священной истории о шести возрастах мира, учение о четырех царствах, триада эпох) и которые, закрепившись, сохраняли (и продолжают сохранять) актуальность в течение нескольких столетий. Таким образом, хроноференции суть не просто милые забавы с различными временны́ми моделями. Поскольку вопросы темпоральности в основе своей связаны с властью, поскольку они показывают обществу, откуда оно пришло и куда намерено двигаться в будущем, хроноференции – и это их третий признак – неизбежно следует понимать как властно-дискурсивные формации. Например, решение жить в линейной, гомогенной и универсальной модели времени вовсе не является ни естественным, ни необходимым, а представляет собой результат определенного хроноференциального намерения.

И именно эта линейная, гомогенная и универсальная по своему замыслу модель времени и истории, западноевропейская по происхождению, демонстрирует парадоксальный эффект, который оказывают хроноференции как властно-дискурсивные формации. Ведь хроноференции – это решения, благодаря которым в центр ставится именно это (а не иное) временно́е отношение, и именно таким (а не иным) образом. Даже если всякое настоящее занято тем, что конструирует для себя эти хроноференции, всякое настоящее не может избавиться от фатального ощущения, что оно вольно принимать лишь те решения, что уже давно приняты. Поэтому непросто отказаться от линейной, однородной и универсальной модели времени и истории и принять вместо нее другую, поскольку это затронет самые основания, на которых зиждется общество.

Подобно тому как всякое настоящее всегда уже интегрировано в давно установившиеся хроноференции, всякое настоящее всегда занято конструированием новых хроноференций, которые раскроются во всей своей продуктивности лишь в будущих контекстах. Любая политическая дискуссия, где бы она ни велась, всегда и неизбежно содержит определенные хроноференциальные компоненты. Речь всегда идет о выборе: на какое прошлое мы намерены сослаться, от какого прошлого хотим как можно сильнее дистанцироваться и какое будущее намерены сформировать. При этом следует отдавать себе отчет в том, что предмет обсуждения, все эти будущие и прошлые, существуют только в настоящем как присутствующе-отсутствующие времена.

Дебаты об изменениях климата – хороший пример ситуации, когда оспариваются определенные хроноференции и встает вопрос о том, на какое прошлое и будущее следует ссылаться – и какое властное влияние оказывает то или иное решение. Ведь вопрос о том, следует ли рассматривать текущие климатические изменения как нормальные отклонения в долгой истории климата или как антропогенную аномалию, не имеющую исторического прецедента, оказывает значительное влияние на решения, которые принимаются – или не принимаются – с оглядкой на прогнозируемое будущее.

Даже если линейная модель истории предстает чрезвычайно продуктивным соотношением времен, одна из задач исторической теории – показать эту модель такой, какая она есть, а именно как хроноференцию, как определенный способ связи присутствующего и отсутствующего времен друг с другом, который сам по себе отнюдь не безальтернативен. Последствия, особенно глобальные, этой влиятельной хроноференции ощутимы повсюду. И вместе с тем с недавних пор стало ощутимо, что эта доминирующая на Западе универсалистская хроноференция не без причин подвергается сомнению. В рамках постколониальной дискуссии именно эта хроноференция не только ставится под вопрос, но и критикуется в самих своих основаниях. Таким образом, речь идет уже не о создании альтернативных историй, а о разработке альтернатив «истории», то есть совершенно иных форм хроноференциальных отсылок601.