Но не заводит ли такая аргументация в ловушку самодовлеющего презентизма, поскольку таким образом я подчеркиваю, что нам доступно только настоящее, а все прочие времена не существуют? И разве материальное наследие не противоречит тезису о том, что прошлого больше не существует?

Именно сложная роль исторического материала позволяет прояснить временны́е отношения, в которых протекает процесс погружения в историю. Ведь мы имеем дело – и это вторая характеристика хроноференции – с совершенно особой материальностью исторического, поскольку материал заимствуется из прошлого, но не является этим прошлым и не может указать простой и прямой путь к нему. Этот материал, скорее, ложится в основу текущих описаний, которые в виде хроноференций организуют отношения между временами. Он-то и дает нам возможность ссылаться на прошлое, на которое мы вообще-то ссылаться не можем, ведь ссылаться не на что.

Однако не следует путать исторический материал и прошлое. Мы должны также предостеречь от иллюзии, что этот материал может послужить основой для реконструкции, а значит, и для воссоздания прошлого. То, что нам доступно в этом материале, – возможно, самые древние, а возможно, новейшие описания определенных событий. Но, как и все прежние (или нынешние) описания, они не могут быть отделены от прошлого, которое описывают. Вот почему я неохотно использую слово «источники», потому что это выражение наподобие метафоры все еще наводит на мысль о том, что мы можем вернуться к временны́м истокам, можем таким образом отбросить медийную обусловленность, с которой неизбежно сопряжен каждый так называемый источник, чтобы в конце концов прийти к прошлому в его чистом так-бытии [So-Sein]597.

Поэтому описания не могут быть отделены от реальностей, которые они описывают, – так же как и реальности не могут быть отделены от описаний, в которых они отражаются. Бруно Латур назвал этот процесс циркулирующей референцией598, сложным сцеплением отдельных компонентов и этапов трансформации, позволяющим связать строительный чертеж со зданием, расписание – с прибывающим поездом, а офицерский рапорт – с ходом битвы, произошедшей 200 лет назад. Однако эта циркулирующая референция раскрывает также, почему утверждение, что материал из прошлого нельзя путать с самим прошлым, не равносильно признанию поражения. Этот материал просто содержит самые древние из существующих описаний этого прошлого, на основе которых мы, в свою очередь, можем составлять новые описания. Таким образом, мы можем присоединиться к существующим цепочкам референции, в которых каждая референция сопровождается скачком, разрывом, изменением. Описание действительности всегда должно сохранять достаточно сходства с референтом, чтобы референция была успешной, но при этом должно претерпеть достаточно изменений, чтобы то, что описывается, перешло в иное агрегатное состояние.

Это можно пояснить на примере медиума, который до сих пор считают наиболее надежной гарантией исторической достоверности и истины. Фотография неопровержимо доказывает, что в момент съемки в той точке мира, которая находится перед объективом, произошло именно то, что произошло (если только изображение не подверглось манипуляциям или фальсификации). И хотя в большинстве случаев не приходится сомневаться в том, что этот человек находился в этом месте в это время и выглядел именно так599, было бы фатальной ошибкой путать это изображение с прошлым. Между фотографическим описанием прошлого и самим событием прошлого зияет пропасть – пропасть, которая тут же трансформируется фотографией в конкретное отношение. Почему фотографию нельзя путать с запечатленным прошлым? Потому что она, например, останавливает движение и «замораживает» изменения во времени, создавая тем самым нечто в высшей степени «недостоверное». Потому что фотография отсекает контексты запечатленной ситуации, чтобы вписать изображение и, соответственно, действительность из прошлого в новые контексты. Это заходит порой так далеко, что первоначальные контексты полностью утрачиваются и, неизбежно, полностью «переосмысливаются» созерцателем изображения. То, что фотографию не следует путать с изображенной реальностью, объясняется, таким образом, не столько необоснованными сомнениями в том, существовала ли изображенная ситуация на самом деле, сколько дистанцией между сфотографированной ситуацией и, соответственно, ситуацией настоящей600.

Любая фотография тем самым показывает, почему и как мы можем ссылаться на прошлое, даже если ссылаться не на что. Именно потому, что нам оставили фотографию, мы знаем, чего именно мы не знаем об этом прошлом: слова, движения, запахи, то, что предшествовало кадру и последовало за ним, – все утрачено. И хотя мы не можем напрямую обратиться к запечатленному фотокамерой прошлому, мы можем обратиться к нему с помощью фотографии, поскольку делаем изображение частью современного описания прошлого и тем самым признаем, что это прошлое больше не может быть отделено от описания, которое мы сейчас создаем.

Поэтому историография должна стать более поверхностной. Она должна придать сохранившимся материалам намного больший вес, чем это принято. Ведь исторический материал, будь то тексты, изображения, артефакты, звукозапись или снятые кадры, – это не просто необходимый носитель информации, сквозь поверхность которого нужно проникнуть, чтобы получить доступ к содержанию прошлого. Напротив, именно своей поверхностностью, своим материальным присутствием этот материал снабжает настоящее хроноференциями. Старые здания, искусно оформленные грамоты или пейзажная живопись не просто транслируют сообщения из прежних времен в настоящее, но активно участвуют в создании – или пресечении – отношений с отсутствующими временами.