Научно-историческая практика, как правило, оставляет без внимания один из важнейших ресурсов, с которым ей приходится иметь дело. Время играет на удивление незначительную роль в исторических работах588. Однако, возможно, стоит уделить этому загадочному феномену времени, над которым ломал голову еще Блаженный Августин и который и сегодня доводит иных до отчаяния, хотя бы несколько минут нашего драгоценного (sic!) времени. Иначе слишком сильно искушение воспринимать время как чисто практическую и самоочевидную величину. Между тем то, как мы обращаемся со временем и в каких разнообразных формах оно может проявляться, показывает, что оно вовсе не является чем-то само собой разумеющимся. Что же, собственно, делает время с нами, когда сбрасывает бомбы из прошлого в настоящее и не дает окончиться Второй мировой войне? Что делаем со временем мы, когда без конца исследуем Вторую мировую войну и другие прошедшие времена или обеспокоенно задаемся вопросами о будущем?

Существует явное расхождение между тем отношением к историческому времени, которое мы обычно применяем на практике, и, скажем так, имплицитной теорией времени, лежащей в основе повествовательных и объяснительных форм. Эта имплицитная теория исходит главным образом из упрощенной модели физического времени. Самым бесхитростным образом она отождествляет время с потоком, который движется, линейно и равномерно, из прошлого в будущее. Мы, подобно серферам, оседлали волну настоящего в актуальном здесь-и-теперь, устремив взгляд назад и вперед. Нередко с этой моделью времени связана также имплицитная форма исторической каузальности. Ведь если линейный поток событий отображается только хронологически, возникает иллюзия, что его содержательная связность тоже проистекает главным образом из самой этой последовательности. (Если только, вопреки последовательности, бомба не взорвется с опозданием на несколько десятилетий.)

Если поинтересоваться у историков, никто из них, вероятно, не согласится с такой простой моделью. Однако вряд ли они смогут точно сказать, на какой модели времени основываются в своей работе. Проблема времени обычно не поднимается в исторических дискуссиях. И проблема именно в этом. Если, с одной стороны, линейные модели времени являются безусловной предпосылкой большинства исторических нарративов, методов и теорий, а с другой стороны, такая линейная модель времени, по сути, считается слишком простой, то возникает вопрос, какие, собственно, альтернативы существуют. И в ответ следует глухое молчание589.

Конечно, можно использовать временну́ю модель естественных наук, в частности, физикалистские теории времени, которые могут обеспечить надежную почву слишком расплывчатым гуманитарным наукам и культурным исследованиям. А если обратиться к физике, то под рукой окажется и термодинамика – в конце концов, никто не посмеет опровергнуть ее второй закон! Это позволяет нам проводить четкое различие между «до» и «после», «раньше» и «позже». После того как чашка с кофе упала на пол, все сомнения по поводу линейности времени и связанной с ней причинности развеиваются: ни чашка не соберется вновь, ни кофе в нее обратно не вернется. И разве это наблюдение не опровергает пример с авиабомбой времен Второй мировой войны? Она не взорвалась в 1943 году, а вызвала воздействие лишь десятилетия спустя. Поэтому она больше не является частью Второй мировой войны, и та война, несомненно, закончилась в 1945 году.

Но прежде чем переложить проблему времени на физику и тем самым поставить ее на якобы прочный фундамент, необходимо взять небольшую паузу. В конце концов, наука хороша не столько тем, что дает абсолютную уверенность, сколько тем, что предоставляет возможность выбрать одну из множества предлагаемых достоверностей. Неудивительно поэтому, что физика не так уж единодушна в вопросе времени. Если обратиться к объяснениям Ли Смолина, которые понятны и нефизикам, то предполагаемая однозначность времени не так уж однозначна. Ведь даже если мы оперируем стрелой времени, очевидно, что в той модели Вселенной, с которой сейчас работает физика, этих стрел времени несколько. Существует не только космологическая стрела времени, которая описывает, как расширяется и сжимается Вселенная, но и вышеупомянутая термодинамическая стрела времени, которая включает в себя преобразования в направлении энтропии и беспорядка, а также биологическая, которая описывает процессы старения, или электромагнитная стрела времени, которая указывает направление движения света из прошлого в будущее, чтобы прошлые состояния могли стать актуальными для нас, наблюдателей этого света, и это отнюдь не весь перечень возможных и предполагаемых стрел времени590. Таким образом, не только культурное время сложнее, чем мы привыкли думать, но даже якобы однозначное естественное время далеко не единообразно и не универсально.

Но есть и другие причины, по которым применение научных темпоральных моделей к культурному или историческому времени весьма ограничено. Так, в физике путешествия во времени теоретически возможны, но практически неосуществимы (и, похоже, остаются таковыми, иначе нас, вероятно, уже навестили бы пришельцы из будущего). В культурном же контексте теоретическая вероятность и практическая неосуществимость путешествий во времени принципиально не различаются, однако здесь теории отводится сугубо практическая роль. Ведь путешествия во времени постоянно совершаются отдельными индивидами и обществами, и не только в романах или фильмах, где практическая необходимость легко реализуется, а невозможность – преодолевается с помощью вымысла. Наша повседневная жизнь изобилует такими путешествиями во времени, когда мы вспоминаем или надеемся, архивируем или проектируем, когда мы рассказываем истории или строим планы. Мы постоянно имеем дело с временами, которых уже нет. Не в последнюю очередь и то великое начинание, что относится к собирательному единичному «история», является одним из таких (невозможных) путешествий во времени.

Явления сохраняют свою актуальность, несмотря на то что развертывались и свершились много веков назад. Почему, к примеру, эстетические идеалы греко-римской Античности все еще живы? Будущее уже произошло, хотя ему только предстоит произойти. Почему я сегодня достаю зонтик, чтобы завтра взять его с собой на работу? И почему мы уже сегодня меняем свое поведение, памятуя об изменении климата, которого еще ждать и ждать? Настоящее становится жертвой сиюминутного небрежения и забвения, хотя оно только-только наступает. Почему едва ли более одного процента сообщений, рассылаемых информационными агентствами, действительно публикуется в колонке новостей? Забытое между тем способно продемонстрировать нам, что оно никуда не исчезло, но, напротив, порой с существенным опозданием, вновь обретает актуальность. Почему у нас складывается впечатление, что ледниковая мумия Этци из Южно-Тирольских Альп, умершая более 5000 лет назад и обнаруженная в 1991 году, стала настолько современной, что ее воображаемая «жизнь» даже была экранизирована в 2017 году? Этци, как и многие другие феномены, можно рассматривать как капсулу времени, пережившую тысячелетия, чтобы в наши дни обрести новую жизнь, о которой этот человек из медно-каменного века не мог и мечтать.

Когда речь заходит о формах культурного времени, мы имеем дело с множеством запутанных временны́х отношений, а вовсе не со строго линейным, и уж точно не направленным временем. И даже эта якобы самая простая форма организации времени – прямая последовательность линейной хронологии, основанная на логике календаря, – кажется такой ясной и однозначной лишь потому, что из нее выпущены огромные сегменты591.