Эти краткие замечания дают представление о том понятийно-теоретическом осином гнезде, которое мы разворошили, заговорив о «настоящем». Вместе с такими соседями, как «действительность», «мир» или «модерн», оно образует сообщество настолько внушительной сложности, что на данный момент я не в состоянии его окончательно прояснить или разрешить.

Историзация формы, называемой настоящим, должна заострить наше внимание на вопросах темпоральности. В наивной, но все еще преобладающей модели времени – в виде линейной шкалы с прошлым позади нас и будущим перед нами – проблемы могут быть смещены во времени довольно легко. В таком случае легко утверждать, что в прошлом (но в каком из множества имеющихся в нашем распоряжении?) были сделаны неверные шаги, которые привели к проблемам в настоящем, или что эти проблемы будут-таки решены в будущем (но в каком из множества возможных?). Таким образом, настоящее исчезает как точка различения прошлого, которого больше нет, и будущего, которого еще нет (и, возможно, никогда не будет в его воображаемой форме)306.

С точки зрения теории времени и даже повседневной практики было бы вполне уместно и полезно что-то заимствовать из моделей времени XVII века. Речь не идет о том, чтобы безоговорочно чествовать «модерн» с его якобы секуляризованным и просвещенным восприятием собственного настоящего. Напротив, необходимо проблематизировать это понятие настоящего и варьировать его, извлекая уроки, в том числе те, что может нам преподать XVII век. Прошлое в этом случае не музеефицируется как замкнутый период, а интегрируется в созвучии с настоящим (ибо проецируется из настоящего) в интересы и потребности здесь-и-теперь. А то, что будущее больше нельзя рассматривать исключительно как измерение, простирающееся вперед практически бесконечно и обладающее безграничным репертуаром возможных действий, наглядно продемонстрировали многочисленные дискуссии последних десятилетий – от оружия массового уничтожения до изменений климата. Именно поскольку все мы живем только в «затянувшемся настоящем»307 и конечность становится (и должна стать) мыслимой, настоящность [Gegenwärtigkeit] и актуальность XVII века могут быть для нас поучительными.

Вряд ли можно избежать, казалось бы, банального требования уделять больше теоретического внимания настоящему как временно́му измерению. Ведь этого еще не произошло. Выбор предложенного мной подхода, опирающегося на соотношение присутствующих и отсутствующих времен, влечет серьезные эпистемологические последствия. Это означает не только понимание прошлых и будущих времен в их связи с соответствующим настоящим, но и понимание настоящих в их связи с будущими и прошлыми. Утверждение, что понимание временности невозможно без понимания настоящего, равносильно трюизму. И именно поэтому пренебрежение историков настоящим так бросается в глаза. И поэтому вопрос Райнера Марии Рильке о том, когда наступает настоящее308, остается актуальным во всей его побудительной глубине. Однако отвечать на него имеет смысл только встречным вопросом: какое из возможных настоящих?