Период рубежа XVII–XVIII веков может также претендовать на особое значение для истории моделей времяисчисления и концепций времени, поскольку именно в это время западнохристианские представления о времени впервые покинули место своего происхождения и отправились в триумфальное шествие по миру. Европейские модели времяисчисления, безусловно, уже были навязаны колонизированным территориям, но около 1700 года произошло нечто качественно новое.

Наиболее наглядно это можно увидеть на примере Российской империи: редко встретишь более жестокую реформу календаря, чем в начале XVIII века при Петре I в России. Царь Петр Алексеевич вернулся в Москву из Европы в последнюю неделю августа, незадолго до наступления 7207 года. Но теперь он называл себя Питером на голландский манер и немедленно приступил к переустройству Московской Руси. Его начинания первым делом затронули календарь. Начало года было перенесено с сентября на 1 января, а византийское времяисчисление – отменено. Это означало, что 31 декабря 7208 года от сотворения мира – года, продлившегося всего четыре месяца, – сменилось на 1 января 1700 года от Рождества Христова. Это изменение – наряду с другими радикальными реформами Петра I – стало культурным шоком для подданных царя. Вскоре Петр I был провозглашен Антихристом и столкнулся с бунтами. Отдельные группы православных старообрядцев (раскольников) даже узрели приближение конца света182.

Для других культур, не относящихся к латино-христианскому Западу, столкновение с этой специфической формой времяисчисления тоже было шоком – даже если реакция обычно не была столь бурной, как в России. Достаточно перечислить несколько дат, чтобы документировать триумфальное продвижение григорианского календаря по миру. После того как католическая Европа с 1582 года в основном приняла этот календарь, а протестантская Европа с 1700 года настолько приблизилась к григорианскому календарю, усовершенствовав юлианский, что различия были едва различимы, Британские острова и Швеция последовали за ним в середине XVIII века, Япония – в 1873 году, Болгария – в 1916‑м, Россия – в 1918‑м и 1922‑м, Греция – в 1923‑м, Турция – в 1926‑м и Китай в 1912‑м и 1929‑м соответственно183.

Данные модели времяисчисления были введены не только в европейских странах, но и в колониях, так что можно сказать, что европейские модели измерения времени начиная с XVIII века фактически стали глобальным явлением. Распространение часов в европейском масштабе, а значит и деление дня на части в соответствии с этой моделью, было неравномерным и неоднозначным, поэтому его гораздо труднее проследить в ходе истории. Однако то, что в отношении разделения дня на часы бросается в глаза и должно быть описано прежде всего как западноевропейская модель, навязанная всему миру, – это введение универсального, так называемого мирового времени. Причина заключалась на первый взгляд в чисто практической проблеме: с развитием железных дорог стало очевидно, насколько Европа раздроблена в плане времени, поскольку каждая железнодорожная компания составляла расписания по местному времени ее главного офиса. В пределах Германской империи в 1870‑х годах все еще использовалось множество региональных систем времени, а в США в 1873 году существовал 71 вид железнодорожного времени. Канадец Сэндфорд Флеминг предложил разделить 360 градусов долготы на 24 часовых пояса, каждый с разницей во времени в один час, но с одинаковыми по длительности минутами и секундами. На Вашингтонской меридианной конференции в 1884 году это предложение было принято, и английская обсерватория в Гринвиче была возведена в ранг нулевого меридиана. Таким образом, едва ли случайно, мировое время было организовано с ориентацией на крупнейшую колониальную державу XIX века184.

Таким образом, часовое и календарное время распространилось подобно эпидемии из европейского очага на все мировые культуры. И, похоже, противостоять этому нет никакой возможности. Действительно, не создается впечатления, что существуют какие-либо серьезные попытки сопротивления, что-то вроде движения времяборцев. Иконоборцев можно встретить снова и снова как в Европе, так и в остальном мире. Но умышленное уничтожение часов, календарей и других приборов для измерения времени едва ли оправдывает повышенные энергозатраты185. Явное игнорирование всемогущества часового и календарного времени, вероятно, не в последнюю очередь объясняется эфемерным характером этой власти. Изображения или даже карты, со всеми своими высказываниями и посланиями, навязывают себя гораздо более наглядно и потому чаще становятся объектом иконоборческих действий. Но время, с которым мы сталкиваемся, выражено в весьма абстрактных символах, культурное содержание которых становится ясным не сразу. Это характеризует власть специфической формы времяисчисления (в данном случае европейского часового и календарного): оно неизбывно и вездесуще, но, кажется, никто этого не замечает.

Огромное преимущество, которое дает европейское часовое и календарное время в эпоху глобального распространения информации, заключается в его автономности. Как система учета времени оно не привязано к конкретным зафиксированным событиям. Оно не зависит от индивидуального человеческого опыта и местных особенностей и поэтому может быть применено к любым событиям, системам, временны́м промежуткам и т. д. Это обстоятельство было (и остается), безусловно, немаловажным в обеспечении тех подчас радикальных перемен, которым подверглись общества Европы и Атлантического Запада, а также всего мира начиная с XVIII века, и особенно – с периода индустриализации. Ибо широкомасштабные экономические, политические, социальные и культурные преобразования обычно сопровождаются изменением концепций времени и систем его измерения. В контексте индустриальных обществ в этом не было необходимости, поскольку они уже имели в своем распоряжении абстрактную и автономную систему времяисчисления, которую можно было легко адаптировать к новым обстоятельствам. Если обычно системы времени являются относительно устойчивыми, неподатливыми составляющими культур и поэтому, в силу своей традиционности, могут оказывать сопротивление импульсам перемен, то в случае с западноевропейским часовым и календарным временем дело обстояло и по-прежнему обстоит иначе. Благодаря своей гибкости оно не только легко адаптируется к любым трансформациям, но и способствует этим изменениям. И эта система времени, ориентированная на естественные науки, но имеющая все-таки социальную природу, может быть перенесена на множество других культур186.

Еще один аспект можно считать типичным для европейского часового и календарного времени – это степень его абстрактности. Многочисленные календарные модели для установления точки отсчета оперируют выдающимися событиями или правлениями династий. Исходя из них фиксируются современные, предшествующие и последующие события. Однако область применения таких временны́х схем ограниченна, поскольку их нельзя перенести в другие контексты. 17‑й год правления Короля-не-знаю-какого не имеет ничего общего с 437‑м годом от рождения Бога-такого-то. Нередко при новом правителе летоисчисление начиналось заново187.

Европейское часовое и календарное время, разумеется, не свободно от таких элементов: в конце концов, оно ведет отсчет от (предполагаемого) рождения Иисуса Христа. Однако, невзирая на это, ему свойственна высокая степень обобщенности датировки, которую можно, отталкиваясь от Рождества Христова, продолжать бесконечно в обоих направлениях – и в будущее, и в прошлое. Годы и столетия отсчитываются так же строго, как месяцы и дни. Это позволило разработать чисто числовую систему датировки, которая легко адаптируется и «забывает» о своих культурных истоках.

Такие абстрактные модели необходимы и продуктивны, когда нужно зафиксировать во времени неизвестное, то есть когда приходится упорядочивать события, место которых во времени еще не определено. Культуры, которые стремятся или вынуждены иметь дело с неопределенностью подобным образом, должны гарантировать синхронизацию всего, что может произойти188. Путаное разнообразие различных представлений о времени (рабочее время, свободное время, время в кругу семьи, сроки выборов, Олимпиад, переговоров о зарплате и т. д.) позволяет уяснить значение часов и календарного времени. Абстрактные или ориентированные на астрономические явления даты – это связующее звено между различными воззрениями на время: они синхронизируют социальную жизнь, поскольку позволяют перевести одно членение времени в другое. Сегодня пересечение национальных границ с помощью такого перевода является нормой, так что термин «универсальное эсперанто», введенный Сорокиным для обозначения часового времени, кажется вполне уместным189.

Тот факт, что модель семидневной недели или обозначение месяцев обязаны своим существованием специфически европейским культурным конвенциям, в повседневной практике почти не осознается. Европейское часовое и календарное время с его системой датировки воспринимается – прежде всего в самой Европе – как абстрактный набор чисел и произвольных названий месяцев.

Указанный аспект не в последнюю очередь сыграл решающую роль в глобальном успехе этой системы измерения времени, поскольку ее можно было относительно легко интегрировать в другие культуры – по крайней мере, если те были готовы смириться с иудео-христианской традицией, лежащей в основе этой системы. Тем не менее не стоит поддаваться иллюзии, что именно определенные свойства или абстрактный характер европейского часового и календарного времени привели к его мировой экспансии. Конечно, указанные качества способствовали экспорту времени, но гораздо больше это объясняется европейской колонизацией мира.