Перед тем как пойти в первый класс, Лев Валерьевич прочёл несколько книжек. Они были хорошими и правильными — про дружбу и взаимовыручку. Храбрые герои шли на подвиги, говоря друг другу: «Айда!» А уже в школе мне стало понятно, что мир реальный сильно отличается от книжного. Однажды наш класс отправился на экскурсию в лес, и там я стал звать одноклассников, уже не вспомню, куда и зачем — в овраг, по-моему. «Айда! — говорил я. — Айда!» А одноклассники стали надо мной смеяться. И я понял, что так никто уже давно не говорит. А сам я, что делать, показал свою книжность и оторванность от реального мира.
Сегодня мы с вами рассмотрим книгу, название которой можно сравнить с тем детским зовом «айда». Оно — тоже призыв, и такой же нелепый, несовременный, книжный. Так уже тоже никто не говорит.
В то же время оно неслучайно, это название. По признанию самого автора в предисловии, он взял «в качестве названия фразу, несколько раз повторяющуюся в „Мастере и Маргарите“».
Поскольку перед нами — роман о Михаиле Булгакове.
Чтобы вы понимали, «За мной, читатель!» — это даже не совсем книга, а такой красивый, на глянцевой бумаге,
Впрочем, текст над картинками преобладает. Процентов 80 контента — всё-таки именно текст. Что насчёт картинок — есть общеизвестные, так и эксклюзив. Например, снимки булгаковских мест сегодняшней Москвы. Не сенсационные, но добротные, с хорошим качеством.
В метро эту красоту читать сложновато. Представьте себе: стоит такой дядька в очках, увлечённо читает фотоальбом — килограмма 2,5 весом.
Впрочем, для того, чтобы увлечься и забыть о физическом весе, есть все предпосылки. Язык автором выбран абсолютно правильный, лёгкий, без излишеств и утяжелений и, что располагает, с вполне булгаковскими ироничностями:
«— Товарищи, здесь знаменитый Булгаков! — воскликнул некий худощавый гражданин, мгновенно позабыв, зачем он явился сюда, и толпа заметно прибавилась, и живой взгляд у знаменитого Булгакова засверкал новыми радостными лучами».
Автор — как бегун на длинные дистанции, который выбирает режим дыхания перед марафоном. Это и правильно — так нужно делать и чтобы самому не выдохнуться, и чтобы читателя не заколеб… не утомить.
Много диалогов. В общем-то, чисто повествовательных эпизодов в тексте и нет. Все, даже самые проходные, — идут через какую-то драму, через микроконфликт.
События на старте такие. 1939 год. Булгаков только что написал и сдал пьесу «Батум» про молодого Сталина, её с восторгом принял МХАТ. Осталось лишь утверждение Верховного Лица, — а в том, что таковое вскоре последует, сомнений нет ни у кого. И вот вокзал, массовое распитие шампанского, мхатовцы провожают Булгакова и прочий авторский коллектив как раз в Батум, набираться впечатлений.
Выбор стартовой сцены для автора — конечно, принципиален. Заход в текст должен быть ударным, его задача — не только задать импульс дальнейшим событиям (а если учесть, что впереди — почти 800 страниц, то это должен быть ого-го какой импульс!), но и, пользуясь любой возможностью, снабдить героев характерами.
И вот Булгаков под шампанское убывает навстречу вдохновению. И вдруг на первой же остановке приходит телеграмма «Булгактеру», а там написано страшное: «НАДОБНОСТЬ ПОЕЗДКИ ОТПАЛА ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ МОСКВУ». И вот на полустанке из поезда спрыгивает вся свита, а Булгаков с женой — даже не то чтобы не успевают сойти, они не решаются это сделать, это шок, и Сегень передаёт этот шок читателю. Не шокирует, как это могут ребята из «большой литературы»: «Вот, мол, смотрите, как я не умею писать!» Именно передаёт состояние шока, настигшее героя.
Теперь вспоминаем уроки химии. Помните, какая судьба постигает лабораторный металл, резко перемещённый из одной среды в другую? Допустим, из жары в холод. Он становится хрупким и ломается. А может, и твердеет.
И что же Михаил Афанасьевич? Он крепнет от очередного испытания, открывает в себе новые силы? Да нет же. Всё хуже:
Дальше — известные события. Он вместе с женой едет в Ленинград, там начинает слепнуть, заболевает. И 10 марта 1940 года болезнь приводит к закономерному печальному итогу. На этой печальной финальной дистанции Михаил Афанасьевич, которому нет ещё и пятидесяти, воскрешает в памяти события своей жизни, начиная с 1916 года, когда попал на австро-венгерский фронт медиком. И воспоминания, как протуберанцы, отходят от основной, завуалированно печальной, линии.
Тут давайте обратим внимание на то, что прямо с порога ввергнуть своего героя в испытания могут — кто? Ну наверное, писатели жанровые. И то — не от большого опыта. Потому что к моменту испытания характера на излом нужно иметь сам объект испытаний. То есть герой уже должен обладать характером, определёнными личностными характеристиками, которые, мало того, ещё и будут трансформированы в горниле испытаний. Притом сразу на старте.
Поэтому знающие и опытные писатели такой момент излома всячески оттягивают. Ведь характер, как домашнее животное во время пути, должен вырасти, а у подавляющего большинства авторов, что бы они вам ни пели, характеры героев прорастают именно в процессе творчества. Или не прорастают, что тоже бывает.
И лишь самые отважные виртуозы решаются бросать героев в переделки прямо со старта. Булгаков так делал в первой главе «Мастера и Маргариты». Вот и Сегень так же делает. И примерно на том же объёме.
(Правильнее, конечно, вписать стартовую сцену потом, когда образ уже сформируется. Но всё равно — нужны «ударные» реплики, детали, рассчитанная на небольшой объём первой главы дозировка информации. Это тоже искусство.)
Сегень — человек опытный, автор множества романов, преподаватель Литературного института. Конечно же, он профессионал. И то, что он делает на пространстве текста, можно, пожалуй, передать в реалиях футбольного матча. Вот на поле выходит звёздный игрок и на первых же секундах, со своей половины поля, неотразимым ударом забивает гол. Конечно, не в свои ворота.
Должен признать, что имелось у меня насчёт этого романа
Такое, что герой, сам Михаил Афанасьевич, получится бронзовым. Такой, знаете, мемориальной нежитью, окаменевшим «нашим всем». Со взглядом, исполненным скрытого, простите, величия, и со ртом, изрекающим максимы. И если такое вот исчадие примется резонировать на всех восьмистах страницах — это ведь непосильное испытание для читателя будет!
К великому счастью, дурные предчувствия Льва Валерьевича обманули. Обычно-то при чтении «большой литературы» происходит эффект романа ужасов: сбываются (и даже кратно) все самые дурные и зловещие предчувствия. Но не в нашем конкретном случае.
Булгаков в тексте оказывается не просто живым человеком. Он ещё и шкодлив, склонен к шалостям в силу пережившей все лихие времена детскости (не путать с инфантильностью). Он придумывает смешные имена домашним животным, а жёнам — не менее занятные прозвища. А пиявкам, прописанными ему в медицинских целях, он даёт имена своих хулителей. Этот совсем не бронзовый классик обожает розыгрыши и регулярно дурит культурную общественность рассказами о тайных встречах со Сталиным, во время которых они, представьте, пьянствуют:
«Дело было как раз после всесоюзного совещания стахановцев. Раскрутили мы с ним одну бутылку „Вдовы Клико“, прикончили вторую, хватились третьей, а уже нету. Он и говорит: „Подать сюда Микояна!“ — Голосом Сталина Михаил Афанасьевич владел безукоризненно. — Прибегает Микоян, весь трясется, как заливное.
(…) Говорит: „Микоян-обезьян ты этакий! Почему у нас до сих пор не налажено производство своего советского шампанского? Стаканов бесчисленно наделали, вот и стакановское движение даже. А куда оно движется, если не к шампанскому? Я тебя спрашиваю!“»
До ответственных политических решений дело тоже доходит. Вот в 1939 году, фактически на смертном одре, Булгаков рассказывает, как совместно со Сталиным принимал решение о вторжении в Польшу:
«И я ему смело ответил: „Товарищ Сталин, надо немедленно двинуть войска, и пока немцы не захватили все польские города, нужно захватить Вильно, Ровно, Дубно, Гродно, Жадно, Смрадно, Брудно и Бздудно“.
— Таких нет городов, — возмутилась Елена Сергеевна. — Во всяком случае, никакого Бздудно. Ну, Миша!»
Но самое удивительное у нас дальше. Потому что в какой-то момент эти забавные байки (которые Булгаков травит до самого смертного часа) превращаются в
Не трите глаза, это не опечатка. Это третья линия повествования — супергеройский сериал. Ну да, как «Человек-Паук» или там «Бэтмен». Она официально не обозначена и не выделена, эта третья линия, как, например, флешбэки в прошлое, но она есть. Притом действительно суперменская.
А кто же, спросите вы, этот супермен? А это сам Булгаков, человек-паучащий иногда под никнеймом Тарзан. Не смейтесь, храбрецы, так и есть. Давайте я вам лучше процитирую:
«С некоторых пор генсекр стал получать загадочные и таинственные письма. „Не ездите такого-то июля по такому-то мосту“. Он не едет, и мост обваливается. „Бойтесь человека с выбитым глазом“. Арестовывают такового из его окружения, а тот, оказывается, замышлял отравление. „Скажите детям, чтобы не шли по такой-то улице“. Он слушается, и на той улице происходит обвал почвы, так что дети могли туда провалиться. „Обратите внимание на головокружение от успехов“. И Сталин пишет такую статью. А самое загадочное, что каждое письмо подписано: „Тарзан“. Или иногда: „Тарзан, детеныш обезьян“. А однажды даже с адресом: „Тарзан. Сухуми. Питомник“».
На поиски Тарзана в Сухуми отправляется лично Менжинский (этот фрагмент относится к 1930 году, когда состоялся реальный, не вымышленный, телефонный разговор Булгакова со Сталиным). Возвращается глава ОГПУ ни с чем. Но помощь в поисках приходит откуда не ждали.
«…Шкловский донес Менжинскому, что он как-то тайком шарил по карманам у Булгакова и нашел там неотправленное письмо Сталину с подписью „Тарзан Всемогущий“. Этот Шкловский, товарищи, всегда ненавидел Булгакова. И вот, сей Тарзан пойман и доставлен в Кремль».
Впрочем, Сталин принимает супермена-писателя благожелательно. Говорит: «Интересно вы пишете». Потом замечает, что великий русский писатель пообносился: «А почему брюки заштопанные, туфли рваные? Ай, нехорошо! Совсем нехорошо!» Следует приказ: «Подать сюда Микояна!» И вот «Микоян-обезьян» под угрозой отправки в Сухумский питомник получает приказ: «Немедленно одеть писателя! В габардин!» Достаётся и Будённому, у которого чуть не отбирают в пользу Булгакова сапоги.
Эти репризы разбросаны по роману с высокой частотностью. Встречаются каждые примерно десять-пятнадцать страниц. И это обстоятельство позволяет нам с уверенностью говорить о том, что перед нами — именно третья сюжетная линия.
Но давайте задумаемся вот над чем: зачем она вообще нужна? Автор так развлекался? Может быть, но это не главное. Если задуматься, то кто больше всех любит истории про суперменов, воспринимает их не просто с интересом, а с восторгом? Дети, конечно. И вот эта третья линия — именно для них. Чтобы любопытный ребёнок, раскрыв красивую книгу из родительской библиотеки, зачитался. Такая, знаете, приманка для незрелых, но запойных читателей. Впрочем, осуждать не смею. Сработано тонко и действенно.
Действие не буксует в пролежнях мысли, производит неслабый эмоциональный отклик. Лёгкими штрихами Сегень работает именно в стилистике Булгакова, рассыпает по тексту цитаты-«пасхалочки», приятные для эрудитов.
Очень достоверно и по-разному описаны все три великие любви Булгакова. Хотя эти женщины, в силу флешбэковой структуры текста, и появляются порой на соседних страницах, между собой не путаются и не взаимозаменяются. И говорит каждая по-своему, и штришки, детальки, характерные особенности разговора не позволяют путанице случиться.
Да и образ влюблённого Булгакова — дорогого стоит. То есть да. Михаил Афанасьевич настолько не бронзов здесь, что может даже влюбиться. Да так, что иная читательница за трепетную грудь схватится и восхищённо прошепчет: «Умели же когда-то любить!» Да, здесь много сказано про любовь. Целых три линии, и все разные, одна на другую не похожие.
Скажу немыслимое: кое в чём Сегень порою даже превосходит Булгакова (учтите, что это говорит самый злобный критик современности).
Но так и есть, храбрецы. Или вы считаете, что бронзовый и возвышенно страдающий Мастер — это такой уж хороший автопортрет? Ну так и быть, не стану расставлять оценок, но у Сегеня Мастер — живой, симпатичный человек, не безусловно положительный, а с минусами: он и чуть тщеславный, шаловлив, испорчен, наконец, квартирным вопросом. Не печальная мумия, которая и самому Булгакову до конца не нравилась. На смертном одре говорил:
«Роман открылся мне… в том виде, в каком… он должен быть… Мне нужно все написать заново… Там нет Христа… И нет Мастера…»
Но мы идём к финалу. Поэтому давайте поговорим
А главное у нас состоит в том, что Александр Сегень своим трудом сделал очень ценное и трудное дело: он вытащил фигуру Булгакова из болота либерализма. А его туда за малым не утрамбовывали. Даже правоверный коммунист Владимир Бортко не удержался и «репрессировал» почти всех героев экранизации «Мастера и Маргариты» в финальной серии. А что уж говорить о недавнем киновоплощении, где Булгаков-Мастер так ненавидит свой народ, что аж дышать не может.
Одним из инструментов вытаскивания образа из болота послужил особый, абсолютно очевидный и неслучайный акцент, который Сегень делает на том обстоятельстве, что Булгаков мечтал встретиться со Сталиным. Да, писатель не только не считал Сталина кровавым чудовищем, не только не страдал под его игом, а грезил о встрече с ним! И вовсе не для того, чтобы морду набить. Собственно, суперменский сериал, который мы цитировали выше, — он как раз произрос из мечты о Сталине.
«Да что вы такое несёте?! — воскликнет кто-нибудь из читателей. — Он же не самоубийца! Время было мрачное, репрессии, лихолетье! Булгаков должен был бояться!»
Он и боялся, как явствует из текста. Но странною боязнью. А что прикажете думать, если в 1937–1939 годах, например, забрали и расстреляли (!) огромное число его, Булгакова, хулителей. Тех деятелей, которые в угоду конъюнктуре не по разу оттоптались на том, что писал Михаил Афанасьевич. И да — многие из них по фамилиям перечислены. Как в виде людей, так и в виде пиявок. Так что трупы проплывающих в реке времени врагов Михаил Афанасьевич видел во множестве.
Поэтому для автора самого мистического русского романа Сталин был фигурой, безусловно, также мистической. И всемогущей. Да, как Воланд.
Эта встреча нужна Булгакову, конечно, и для того, чтобы квартирные условия улучшить, и чтобы пьесы на сцену выпустить. Но не только! Так было бы слишком мелко. Сталин бы не понял. А для чего? Даже не для того, чтобы давать советы «генсекру». Хотя одна гениальная голова — хорошо, а две — лучше.
Дело более тонкое. Булгакова снедало любопытство к Сталину, именно как к мистической фигуре. Равновеликой Воланду. Да, ему хотелось Сталина понять. Впрочем, «любопытство» — слабо сказано. Это была жажда. Поэтому «Батум» про молодого Сталина Булгаков писал не из верноподданничества, не как халтурщик. Это была попытка великого художника разобраться в очень сложном образе, имея в качестве основы лишь официозные источники да малые впечатления от недолгого телефонного разговора.
Потому-то катастрофа с пьесой выбила Булгакова из колеи. Если бы это были терзания отвергнутого халтурщика! От них ещё никто не умирал. А вот Булгаков заболел и умер. Ведь запрет новорождённой пьесы про Сталина был не просто жизненной, а творческой катастрофой. Образ оказался не угадан. Фигура молодого Воланда так и не обрела разгадки.
Да и, собственно, написание «Батума» Булгаков затеял, чтобы встретиться со Сталиным — частым зрителем его пьес.
И нет — это не раболепная, на четвереньках, позиция многих «мастеров культуры» последних лет. Это достойная позиция достойного человека. Собственно, аналогия с днём сегодняшним здесь прочитывается. Как и мечта писателей о диалоге с властью. Которая скорее не исполнится, чем исполнится. Во всяком случае, оптимизма на этот счёт я не увидел. И это печально.
Но ведь бывали же и чудеса! Звонил же сам Сталин Булгакову — ни разу не лауреату, всеми прихвостнями оболганному и отвергнутому. И на «Дни Турбиных», булгаковскую пьесу, в театр ходил. Значит, брезжит где-то там возможность чуда? И того, что власть — возьмёт да и посмотрит на мучительные и без её участия, увы, неразрешимые проблемы литературы.
Так что будем надеяться. А что ещё остаётся делать?