– Даня, улыбайся! Что за кислый вид? Мама наводит на меня камеру телефона, пытаясь сфотографировать на фоне очередной достопримечательности.

Я покорно улыбаюсь. Хотя в кадре она, скорее, видит кислую мину, чем светящееся радостью лицо.

Кругом какие-то каменные глыбы, древние крепости, водопады. А ещё ветер и холод. Всё-таки конец осени.

Больше всего мне хочется, чтобы меня оставили в покое. Но маме обязательно нужно запечатлеть меня на фоне всех видов. Сто миллионов фотографий. И как у неё телефон не умер до сих пор от перегрузки?

Я не горел желанием ехать на экскурсию. Это всё мамина идея. Она любит окультуриваться и любоваться природой.

Не то чтобы я совсем был далёк от этого, но совместные выезды мне надоели. И на всех школьных мероприятиях мама обязательно со мной. Я уже не могу.

– Данечка, сыночек. Ну, ты чего? Посмотри, красота какая.

– Мам, ну и снимай её. Я тут при чём?

– Даня, не говори глупости! Это на память! Что ты тут был!

Камера щёлкает и щёлкает. Мамин громкий голос, кажется, слышат все вокруг.

– Волосы поправь! Сюда повернись! Вытяни руку, как будто на ладошке крепость держишь. Теперь покажи сердечко.

Мне хочется провалиться сквозь землю. И так всегда.

В памяти всплывает другая наша вылазка. День, когда мы ездили на экскурсию и остановились по пути. Тогда мама, выбравшись из экскурсионного автобуса, рванула занимать очередь в туалет:

– Даня, надо обязательно сходить. Терпеть вредно.

Я не пошёл за ней. Решил просто размять ноги, пока она отвлеклась на поиски туалета. Но разве от неё отвяжешься! Через пару минут мама, решительно схватив мою руку, тащила меня к туалету сквозь длинную очередь людей.

– Я стояла, – огрызается она на ходу, – просто ребёнок отошёл!

Я напоминал щенка-переростка, которого хозяйка тащит куда-то на поводке, а тот упирается всеми четырьмя лапами.

И люди в очереди даже не возмущались. Они просто смеялись, потому что уже поняли, с кем имеют дело.

Когда час назад мы всей экскурсией остановились возле источника и наш гид сказал, что здешняя вода очень полезна, особенно для зрения, матушка заставила меня умыться. Я нехотя сунул палец под струю, потом небрежно провёл им по глазам, но маму не прове-дёшь.

– Сильнее намочи, чтоб внутрь попала, – бойко хлопотала она надо мной, – а ещё лучше – умойся, Данечка.

Люди терпеливо ждали, стоя с бутылками, чтобы набрать святой воды, и смотрели на этот цирк.

Всем было смешно. Только не мне. Мне было стыдно! Но что я мог сделать? Это мой крест по жизни. Боевая мама немолодого возраста, опекающая сына.

Бунтовать?

Но я же понимаю, почему она меня опекает. Я поздний ребёнок.

Мне почти четырнадцать, а маме… Ну, о возрасте женщины говорить не принято, но она старше мам всех моих одноклассников. Намного.

Это первая причина, а вторая – я не только поздний ребёнок, но и единственный. Мама уже ни на что не рассчитывала, а тут раз, и я нарисовался. Мужчина в семье.

Вот и отрываются теперь на мне мама и бабушка. Хоть бабушка и старенькая, но сил на десятерых внуков. А я один. Мне не дают ничего сделать самому. За меня всё решают. С меня сдувают пылинки.

Слышал такое выражение «душить любовью». Раньше я не понимал, как это вообще. Но чем старше становлюсь, тем отчётливее ощущаю, что и правда задыхаюсь. Всё больше и больше. А сделать ничего не могу. Потому что тряпка, маменькин сынок, бесхребетное существо. Так, наверное, думают все мои одноклассники. И понятно почему. До седьмого класса мама водила меня в школу за ручку. Как такое скроешь!

И дальше бы водила, но я всё-таки взбунтовался, и теперь мама просто идёт со мной рядом.

«Нам же по пути», – невинно говорит она. Хотя на работу ей совсем в другую сторону. Но это её не смущает. А меня – ужасно! Особенно когда нас видят мои одноклассники.

Она и в художку меня возит. Ладно бы на машине. На автобусе, потому что машины у нас нет.

Сколько раз я говорил, что могу поехать сам. Но мама не соглашается: «Мне так спокойнее, Даня!»

Я и в художку идти не хотел, но учительница в школе сказала, что у меня способности, и мама тут же решила сделать из меня великого живописца. А я хотел заняться спортом. Ну хоть каким-то, кроме шахмат.

Но мама отрезала:

– В синяках хочешь ходить? Покалечиться? Настучат по голове, а у тебя способности. Тебе беречься надо!

И бабушка с ней заодно.

Порой мне хочется очутиться на необитаемом острове, подальше от них.

Вон у Лерки из нашей группы мать вообще живёт отдельно. Лера скучает, а я даже поскучать не могу. Потому что моя всегда рядом. Каждую минуту. Диктует мне, как жить.

А у меня не получается настоять на своём, и поэтому я пошёл в художку.

Но я протестую. Негласно. В своих работах!

Чёрные и красные цвета в приоритете. Даже если они не нужны. В моих композициях обычно всё горит, тонет и рушится. Назло! Матери! Всем! Всем, кто считает меня маменькиным сынком.

Назло себе, потому что я тоже так считаю.

– Даня, пойдём посмотрим на ту крепость, – тормошит мама, и я рассеянно следую за ней. А в голове всплывают первые занятия рисованием.