Хорошо молчать совместно,

Лучше – вместе посмеяться

Под шатром шёлковым неба,

На зелёном мху под буком —

Сладко, громко посмеяться,

Зубы белые поскалить.

Помолчим, коль дело ладно,

Если ж худо – посмеёмся,

Поведём его всё хуже

И опять смеяться будем

И, смеясь, сойдём в могилу.

Други, так ли? Жду признанья!

Так аминь! И до свиданья!

Когда Регина испарилась, тишина вокруг стала слишком тяжёлой, и меня накрыло.

Ладони стали холодными и липкими, в желудок будто бухнулся огромный ком снега. Мне стало казаться, что сейчас произойдёт что-то страшное – рядом материализуется монстр, или обрушатся стены дома, или ещё чего. Пошатываясь, я дошла до кухни и открыла дверцу верхнего шкафа. Это получилось не с первого раза. При попытке щелчком пальцев зажечь огонь я чуть не спалила кухонное полотенце – пришлось воспользоваться зажигалкой.

Стук секундной стрелки часов стал невыносимо громким и чуть не оглушил меня, когда я заливала кипятком пакетик с ромашковым чаем. Вода обожгла язык и плеснулась на трясущиеся руки, которыми я пыталась удержать кружку.

Надежда, что какие-то простые привычные ритуалы вернут моё сознание в состояние покоя, погасла, как кончик жёлтого вафельного полотенца. Опираясь о стену у раковины, я сползла на пол.

Сердце то безжалостно выдавливало грудную клетку, заходясь непрерывным, ритмичным стуком, то зловеще запиналось и замолкало. Обстановка, от потолка до обоев и светло-коричневого коврика, на котором я лежала, казалась мне уродливой и незнакомой, а моя жизнь – бестолковой и абсолютно бессмысленной.

Словно перед смертью, в голове мелькала череда картинок-слайдов из разных периодов жизни. На ум приходили исключительно чужие, равнодушные люди и случайные прохожие, в чьих глазах всё моё существование, все мои скрупулёзно собранные воспоминания оказывались никому не нужным мусором.

Мне казалось, что ни один мой поступок не значим, что моё биение сердца никому не слышно. Что каждый вздох похож на бумажный самолётик, брошенный под рельсы грузового поезда, который едет на полном ходу в незнакомое место.

Первое время все рутинные дела я совершала по привычке. Меня словно поглотил плотный вакуум – мозг пытался отгонять страшные мысли, удерживать внимание на каких-то мелочах.

Регины больше нет.

Её нет на земле, в нашем земном мире. Она не ворвётся в мою комнату, не будет радоваться или грустить, не пойдёт под венец, не разругается со мной вдрызг, не состарится и не умрёт – потому что она уже умерла. Её похоронили в маленьком деревянном гробу.

У меня началась истерика. Неделю я просто выла в голос – кажется, вся моя хрущёвка притихла, упыри и прочие обитатели дома хранили такое странное, солидарное молчание, что издалека был слышен лишь шум нечарских автомагистралей.

Первые дни припадки настигали каждый час – наши общие воспоминания связывал человеческий, до боли простой быт, и я то и дело рыдала, когда брала полотенце или мыла посуду. Это стало странным ритуалом – я остервенело, часами намывала её руками, без магии, чтобы вспомнить себя до Сорроса, себя другую – тихую, обычную.

Казалось, что этот дикий поворот сюжетной линии моей жизни с Региной – просто чья-то издевательская шутка, что вот-вот она позвонит мне, скинет видео, постучится в дверь.

В груди будто пробили дыру, вырвали кусок души – я вспоминала совет Ларисы Ивановны, что долго плакать нельзя, что слёзы забирают силу, что каждый раз нужно обращаться к источнику, чтобы наполниться, но я ничего не могла с собой поделать.

Стадии горя смиренно сменяли друг друга – я не верила в их существование, пока они не застигали меня врасплох. Отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие. Принятие пока не наступило, и я зависла где-то между гневом и депрессией.

В моменты злости мне хотелось спалить всё вокруг – я поругалась со всеми, с кем была возможность обменяться более чем двумя словами, даже с Альфиной.

Депрессия распахивала ледяные объятия, стоило мне остаться одной – я падала прямо на пол, заливая его слезами, прося прощения у Регины, у Бога, у мира, у всех – за то, что не спасла мою единственную подругу.

Пытаясь встать, я поскальзывалась на мокром от слёз полу, падала снова, и тогда меня охватывала злость за то, что я здесь, жива-живёхонька, что мир вокруг шумит, скрипит и продолжает свой исступлённый бег.

За то, что подонки до сих пор живут и наверняка будут нагло существовать до последнего, до иссохших мозгов и костей, проливая кровь, набивая свои шкафы скелетами, упиваясь ресурсами, протягивая ручищи до других стран и континентов.

А Регина даже не пожила – ну что она видела? Серые, дырявые стены нашего интерната? Траву и берёзы на заднем дворе? Овсянку без соли и сахара? Тарелки с отколотыми краями?

И это моя вина.

Её жизнь была похожей на миг, на падение звезды – действо длится меньше секунды, но ты запоминаешь это событие на всю жизнь.

Как-то тёплой августовской ночью мы сбежали во двор интерната и смотрели, как падают Персеиды. Её желания не заканчивались: она загадывала выйти замуж за Роберта Паттинсона, купить жёлтый «Порше» и классный фен, вырастить сад голубых гортензий, поесть круассанов на берегу Сены… У меня было всего одно желание, и, когда звезда уже упала, в следующее звездопадение я загадала, чтобы утром нам дали на завтрак не манку, а рис. Я ляпнула это просто так, дурачась. Когда на следующий день так действительно произошло, Регина ещё год злилась, что я спустила своё желание на такую ерунду…

В окне послышался скрежет. Я подняла голову и увидела, как по карнизу скачет синица. Птица с любопытством заглядывала в окно и время от времени постукивала чёрным клювом по стеклу. У неё была забавная круглая грудка и розовый хвост, будто кто-то нарумянил его миниатюрной кисточкой. Когда я поднялась на ноги, синичка улетела, оставив маленькую записку – от Олега. Анимаг спрашивал, как мои дела, и собирался заглянуть вечером.

С момента последней встречи с Региной я рассказывала Олегу о наших с ней воспоминаниях – иначе мне казалось, что они сведут меня с ума.

Как однажды мы заснули в обнимку на географии и нас заставили три дня подряд дежурить в столовой. Играли в «Правду или действие» в только что открывшемся кафе и ели сырное мороженое. Ездили за тридевять земель в торговый центр за новогодним лаком с блёстками. В первый раз раскурили сворованную у старшеклассников сигарету, ругая на чём свет стоит восьмидесятилетнюю учительницу по истории, которая путала Шопена с Шопенгауэром. Прорвались в ирландский паб и танцевали босиком на крошечных круглых столах. Я тогда потом уговаривала её помириться с отцом, но у меня не вышло. Возможно, потому что он сам привёз её в интернат…

Как мы ревели в караоке песни Фредди Меркьюри и пытались отобрать друг у друга микрофон. Как разговаривали целыми ночами. Как мы мечтали о том, кем станем через десять, двадцать, пятьдесят лет. Как договорились о том, что, если до пятидесяти у нас ничего не сложится с замужеством, мы скинемся на таунхаус у моря, где обязательно поселимся, будем каждое утро ездить на рынок за черешней и усыновим столько же детей, сколько было у Анджелины Джоли и Брэда Питта…

Самое страшное начиналось, когда Олег уходил, и я снова оставалась одна в своей пустой квартирке. Мне всегда казалось, что вместе с взрослением в жизни появится что-то новое, простое, понятное, доброе. Свой ритм, взлёты и падения, или что я хотя бы смирюсь со всем, что со мной происходит, если буду идти по какой-то ровной дорожке, соблюдать правила и быть честной с собой и миром. И новым миром, конечно.

Но сейчас, когда я сидела на кухне и слушала старенький радиоприёмник, мне было до жути одиноко. Хотелось застрять в моменте, когда я училась на втором-третьем курсе Института чародейства и могла в любое время позвонить Регине, не зная, что физически она…

В моменте, когда думала, что передо мной расстилается целый горизонт возможностей, что попала в уникальный мир и мне найдётся здесь место.

Но я оказалась где-то на обочине, на самом краешке улицы, куда даже не попадает свет от разбитого фонаря.

Единственным утешением было то, что в какой-то момент моей жизни в ней появился Олег, и мы смогли изливать друг другу душу. Но я не знала, как бороться с гнетущей тоской в остальное время.

Соррос стал ещё одной клеткой.

Он нуждался в изменениях.

В одном из шкафчиков брякнула металлическая колба с зельем памяти Ларисы Ивановны.

Перед тем, как лезть в новые дебри, необходимо разобраться с собой: восстановить защитное тату, выгнать потустороннего паразита.

«Твоей бабушке не нравился мой голос».

Что это значило? Он знал мою бабушку? Может быть, кого-то ещё? Возможно, стоило поговорить с монстром снова.

В дверь постучали – это была Альфина. Она напекла пирожков с канистелью и принесла мне парочку.

Включив свой старый нечарский телек, я поставила фоном какой-то кулинарный канал, прошептала заклинание, которое на час наполняло устройство электричеством. Очаровательная пухленькая девушка с причёской боб и лучистой улыбкой рассказывала, как найти на европейских рынках синий картофель и что из него можно приготовить. Хотелось чем-то занять руки, чтобы отвлечься от тревожных мыслей – я вытащила из холодильника морковь, которую почистила заранее, чтобы приготовить морковный пирог.

– Добавь грецких орехов и изюма! Если нет, давай схожу за ними домой. – Альфина ткнула пальцем в миску, где я замешивала тесто.

За окном почудилось какое-то движение, и я задвинула шторы. Но спустя пару секунд там появились силуэты птиц, поэтому пришлось раздвинуть их обратно.

На карнизе сидели два пернатых существа – огромная ворона на одной лапе и изящная ласточка. На лапках болтались письма, привязанные холщовыми лентами. Ворона что-то гукнула и стукнула клювом о стекло.

В тот же момент мою спину пронзила боль, от которой я согнулась пополам, а потом и вовсе повалилась на пол. Хорошо, что рядом была Альфина.

– Альфина, помоги!

– Что случилось?

Гномиха подбежала ко мне, не обращая никакого внимания на птиц на подоконнике.

– Возьми письма. – Держась одной рукой за поясницу, другой я показала на окно.

– Ой!

Альфина поспешила открыть створки и аккуратно отвязала письма от птиц. Ласточка принесла послание от Ноэля, которое гномиха прочитала вслух.

«Арина, не хочу вас пугать, но новости у меня не очень обнадёживающие.

Ваш недуг, который не оставляет вас в покое, я могу назвать недугом с трудностью. Это больше похоже на потустороннюю сущность, паразитирующую в вашем роду уже несколько столетий. Факт того, что вашим родственникам не удалось от него избавиться, также настораживает меня.

Именно эта сущность нашла своё проявление в последнее время. Предметы, оставленные вами, рассказали мне об инцидентах, о которых вы почему-то умолчали.

Но это не самое важное. В своей практике я не сталкивался с подобными случаями, но, к счастью, знаю как минимум одного специалиста, который сможет заняться вашей проблемой.

Разумеется, я посоветовал бы поскорее отправиться к нему, но всё зависит от ваших возможностей. Предполагаю, с каждым днём сущность всё сильнее закрепляется в теле. Жду вас на повторной консультации.

Монстр кольнул меня в районе поясницы, когда взгляд остановился на словах «родственникам».

Отрезав небольшие кусочки сырой моркови, Альфина положила их на выложенную керамической плиткой поверхность. Ласточка, не прельстившись угощением, тут же упорхнула в темноту, а ворона, мигнув глазом, схватила целую морковь со стола и, хлопнув крыльями, растворилась в ночи.

Я, кряхтя, пересела на стул и открыла второе письмо.

«Уважаемая Арина!

В данный момент мы находимся в поиске стажёров в Департамент развития Министерства чародейства Сорроса (далее – МЧС).

Нам понравилось ваше портфолио.

Мы готовы сделать вам предложение – разумеется, после собеседования.

Ждем вас в приёмной МЧС через неделю, в понедельник n-го числа.

В спине появилось новое ощущение: будто кто-то дул мне на позвонки. Встав со стула, я поковыляла к зеркалу.

Восприятие усилилось, и мне пришлось попросить Альфину включить свет. Спину и затылок пронзила дикая боль, тонкими нитями расползающаяся по телу. Эти нити заставили меня с криком изогнуться в конвульсиях, а после и вовсе схватиться за зеркало. Затем нити резко оборвались, и рядом со своей ладонью, упёршейся в зеркало, я увидела чёрные, склизкие длинные конечности с тёмными выпирающими зазубринами.

Дуновение усилилось – и мне становилось легче с каждой секундой.

Спустя несколько минут я смогла выпрямиться и посмотреть на себя в зеркало. Альфина вскрикнула и закрыла руками рот.

Сзади стояла она – непонятная тёмная сущность. Она была почти вдвое больше меня, со множеством чёрных щёток-щупалец, вытянутым черепом и раскосыми глазами на самой верхушке. Я не двигалась, и чудовище застыло вместе со мной. Я заметила, что оно неотрывно следует за моими движениями, зыбко колышется следом.

Это было не самое шокирующее – больше всего меня удивили его глаза.

Точь-в-точь, как у меня.

Страха не было – впервые за много месяцев я чувствовала… удовлетворение – холодное, тихое спокойствие.

Умиротворение.

«Кто ты?»

Молчание.

«Скажи, почему ты упомянул бабушку. Ты их знал – моих родственников?»

«Да».

Альфина подняла руки, закатала рукава и начала бойко напевать какое-то заклинание. Я взмахнула кистями, чтобы остановить её, но это не подействовало: от ужаса гномиха зажмурила глаза, не видя моих движений.

– Альфина, прекрати! Альфина!

Гномиха выпучила глаза и застыла с поднятыми руками.

– Не трогай его!

– Что? Но… почему?

Я вернулась к зеркалу и посмотрела на существо, которое тем временем следило за мной. В его взгляде и движениях не чувствовалось угрозы.

– Если честно, я не знаю. Но кажется, что оно мне не навредит.

– Оно… разговаривает с тобой?

– Нет, но… я его чувствую. Пока не могу объяснить как.

Альфина ещё раз посмотрела на меня и попятилась на кухню.

– Ты его немного пугаешь.

– Я? – гномиха нервно хохотнула.

Существо, коснувшись моего левого предплечья одной из конечностей, исчезло где-то сзади, снова оставив след из острой боли в позвонках.

Я улыбнулась, чувствуя, что в жизни начинается новый для меня этап.

– Так вот она какая, взрослая жизнь, Альфина. От боли в пояснице теперь обычная мазь не поможет, а волшебное письмо приносит не белоснежная сова, а хромая ворона. Как думаешь, меня возьмут в чародейское Министерство?