Когда их подношение было расчленено, отец и дочь шагнули друг к другу, переплетаясь, словно виноградные лозы. Джун приложила ладони к груди Эдмунда, и кровь жертвы связала их, как кровь Кокса, пульсирующая в их венах. Руки отца легли ей на плечи, пальцы, которые касались ран стольких кричащих женщин, теперь согревали Джун во всей этой ледяной тьме. Она гладила его грудь, под ногтями у нее были красные кусочки плоти мертвого копа, и они просто дышали друг другом, зловонное дыхание Эдмунда овевало ее фарфоровое кукольное личико, губы приоткрылись в легком вздохе.

Отец Джун притянул ее к себе, одной рукой обняв за талию, а другой запустив пальцы в ее волосы цвета воронова крыла. Он наклонился и прижался щекой к ее щеке. Щетина царапала как наждачная бумага, и Джун обвила отца руками, нежно впиваясь ногтями ему в спину, а когда он наклонился, открыла рот, чтобы принять его язык. Его возбужденный член прижимался к ее животу, увлажняя ее нутро, и во тьме царства Речника семья Коксов разделась догола и легла в лужу крови и смолы, физически выражая свою любовь среди красных останков своей жертвы.

Речник пел серенаду из тени:

– Далеко внизу, у реки, лежит бедная маленькая овечка. Личинки, черви и мухи забились ей в глаза. Она плачет и зовет своего папочку.

И она звала. Снова и снова. Толкаясь и обливаясь потом во влажной яме их любви. И когда страсти были утолены, они оделись и вышли из хижины навстречу бледно-серому рассвету нового дня, улыбаясь всем сокровищам, которые предлагал мир, и множеству восхитительных ужасов, которые могли предложить взамен.

Семья Коксов приняла свою награду.

Теперь они охотно приступят к новой миссии.