Трудно было сказать, наступают ли сумерки или просто небо затянуто серыми тучами. Джун полагала, что это не имеет значения. В любом случае скоро грядет ночь. Тьма неизбежна. Джун поняла это в раннем возрасте.

Сойдя с тропы, чтобы избежать встречи с кровосмесительной семьей, Джун шла по лесу, руководствуясь только внутренним компасом. Всю свою жизнь она чувствовала это – тягу к чему-то, чему не могла дать названия, но чувствовала глубоко внутри, будто там бился в конвульсиях зародыш. Было время, когда Джун боролась с этой тягой, веря в слова бабушки и дедушки о том, что в ней есть нечто большее, чем просто наследственность предков. Жажда странствий была вызвана не только тем, что Джун выросла в дерьмовом городе, полном дерьмовых людей. Она также боролась с необъяснимым влечением к грязным и мерзким местам. Но теперь она вернулась в Бийц, самое неподобающее место для любой порядочной девушки. Ее странным образом манило туда, сильнее, чем когда-либо прежде. Джун и сама была не прочь поддаться тяге. Это было нечто большее, чем порыв, – это был инстинкт.

Джун продиралась через заросли, когда свет вокруг нее померк. Заметив что-то вроде тропы, она зашагала туда сквозь завесу голых деревьев. Казалось, чем дальше она продвигалась вверх по реке, тем крупнее и уродливее становились деревья. Поросшие мхом камни уступили место черным валунам, которые угрюмо возвышались в мертвом лесу, как надгробия. Джун вглядывалась в дикую местность, как осторожный солдат в чужой стране. Она была родом из Бийца, но это место не было для нее домом. Как и любое другое. Для Джун само понятие «дом» было фикцией.

Она поднялась на вершину холма. И тут заметила хижину.

Джун остановилась. Она огляделась по сторонам, почти ожидая, что какой-нибудь деревенщина набросится на нее. Лес был мрачным и тихим, а лачуга впереди выглядела мирной, как мавзолей. Джун расслабилась, увидев, что хижина в ужасном состоянии. На разбитых окнах фольга. Дверь распахнута настежь. Даже самый заядлый деревенщина не смог бы жить в такой развалине. Хижина опасно накренилась, и казалось, что всего один упавший лист способен обрушить крышу.

Местечко наверняка заброшено, верно?

Возможно, внутри обосновались опоссумы, но здесь попросту не мог жить человек.

Что, если это та самая хижина?

От этой мысли у Джун по спине пробежал холодок.

Это не мог быть тот самый дом. Согласно исследованиям Джун, ФБР прочесало эти леса в поисках хижины Эдмунда Кокса, но ничего не обнаружило. Джун провела здесь всего полдня.

Раскат грома заставил ее поднять глаза к небу.

– Тьма грядет, – сказала она себе, а потом удивилась, откуда взялась эта фраза.

Иногда собственные мысли приводили Джун в замешательство. Странные фразы будто приходили из ниоткуда и бессознательно срывались с ее губ. Джун часто разговаривала сама с собой, бормотала и шептала, едва ли обращая внимание на то, что говорит. Иногда ей было трудно отделить сон от реальных воспоминаний. Нередко она заходила в какое-нибудь место, не помня, зачем туда пришла. Ее разум временами словно отключался. Бывало, что Джун шла в ванную комнату, чтобы пописать, затем удивлялась тому, как там оказалась, а потом чистила зубы, даже не осознавая своей ошибки, пока не выходила из ванной и мочевой пузырь не напоминал ей об этом. Девушке не исполнилось и двадцати, а у нее уже были опасения по поводу болезни Альцгеймера и деменции. Джун сомневалась, что в этих заболеваниях причина ее проблем, но также не хотела верить тому, что люди ей рассказывали: мол, она постоянно блуждает в странных мыслях.

Раскаты грома усилились, заставляя ветви деревьев содрогаться. Казалось, земля уходит из-под ног. Когда дождь начался снова, Джун посмотрела в черную пропасть дверного проема хижины и глубоко вздохнула.

Она медленно направилась туда. Из-за прогнившего дерева конструкция покосилась. Под козырьком виднелось несколько заброшенных осиных гнезд. Даже насекомые больше не желали здесь находиться. Джун уставилась в черный проем, но невооруженным глазом там невозможно было что-либо разглядеть из-за непроницаемой тьмы.

Ты ютилась в местах и похуже.

Джун ночевала в мусорных контейнерах за ресторанами быстрого питания, поужинав продуктами, которые были выброшены вечером. Украденный брезент был ее единственным надежным убежищем в пустынных городках Невады и Аризоны. Она прожила шесть недель под дамбой в Джорджии, предпочтя это место дому знакомой, где должна была оплачивать свою долю аренды собственным телом. Однажды, в дерьмовой Оклахоме, Джун использовала грузовой контейнер вместо палатки. По крайней мере, эта лачуга когда-то была домом. Неважно, сколько здесь пауков и ржавых гвоздей, это было настоящее жилище, в котором она могла оставаться в сухости и тепле в суровую ноябрьскую погоду.

Джун подошла на шаг ближе.

По какой-то причине она все еще колебалась, чем раздражала саму себя. Столько трудностей и безумия она повидала и не может решиться войти в какую-то дерьмовую лачугу на берегу реки?

– Потому что это его дом, – произнесла она вслух.

Казалось, это проговорил кто-то другой. Джун не обдумала сказанное, просто выпалила слова, не удержав внутри.

Это не может быть хижина Эдмунда.

Но ей было нелегко убедить в этом саму себя. Логика подсказывала, что здесь можно укрыться от дождя, но странное чувство, словно дождевой червяк, обвивало Джун. Бессмыслица. Она приехала сюда в надежде найти этого человека, так почему же теперь, когда обнаружила хижину Кокса, ею завладел столь сильный страх?

Потому что он может быть там.

Желание встретиться с убийцей – это совсем не то же самое, что оказаться прямо перед ним. Гораздо проще что-то захотеть, чем сделать. Реальность не соответствует фантазиям. Вот почему люди всегда говорят, что нужно быть осторожным в своих желаниях.

Ледяные капли дождя становились все крупнее и тяжелее.

Джун подошла вплотную к дверному проему. Бабушка перекрестилась бы, прежде чем войти в такое место, но Джун не была своей бабушкой. Она взялась за лямки рюкзака и смело шагнула во тьму. Глаза не успели привыкнуть к темноте. Отвратительное зловоние ударило в нос, заставив отступить за порог. Джун спокойно переносила вонь – для девушки, которой мусорный контейнер служим гостиничным номером, иного выбора не было, – но этот смрад был невыносимым. Она услышала жужжание мух. В воздухе ощущался металлический привкус.

Джун отвернулась от хижины и отошла подальше, спасаясь от мерзкого запаха и боясь, что он еще глубже проникнет в легкие и причинит физический вред, как ядовитая плесень. Она сплюнула, а когда взяла себя в руки, просто уставилась на эту вонючую дыру.

Джун был знаком этот смрад. Больше не было сомнений, кому принадлежит это место.

Ты должна войти.

Это было последнее, чего Джун хотелось, но в то же время это был самый логичный шаг. Она зашла слишком далеко, чтобы теперь остановиться. Вздохнув, Джун прикрыла воротником рубашки нос и рот, как маской. Дрожа, вернулась к дверному проему, напрягла слух, но услышала только неистовую симфонию мух. Она затаила дыхание, когда вошла в хижину Эдмунда Кокса – тайное убежище серийного убийцы.

Внутри никого не было. Только ветхая мебель и всякий хлам. На маленьком столике виднелась черная жижа – явно результат разложения чего-то органического. Но не это было источником запаха.

Смрад доносился из открытого погреба – густой душок смерти.

Джун была достаточно хорошо знакома с подобным зловонием, чтобы сразу распознать его. Возможно, в погреб заползло какое-то животное и умерло там, но она в этом сомневалась. В любом другом месте это было бы очевидным предположением, но это место было необычным. Хижина Эдмунда являлась обителью страданий и боли, колыбелью разврата, настолько пропитанной смертью, что превратилась в настоящий ад.

Джун приблизилась к погребу, в очередной раз манимая тьмой. Каждый шаг – все равно что переплыть океан. Во рту пересохло, кровь отхлынула от щек. Дойдя до открытой двери, Джун уставилась на шаткие ступени и влажные известняковые стены. Здесь мухи вовсю бушевали. Погреб теперь был их домом, как и то, что привлекло их сюда.

Она почти шагнула вниз, но застыла.

Ты этого хотела. Вот почему ты здесь.

Это было безумием, но вся ее жизнь была безумием, черт возьми. Она наконец-то обрела какой-то смысл, и это стало для Джун важнее собственной безопасности.

Правда причиняет боль.

Она вытянула одну ногу, затем быстро отдернула ее. Вместо того чтобы спуститься по лестнице, Джун опустила воротник рубашки и крикнула в темную пустоту:

– Эдмунд?

Ее голос вспугнул насекомых, и их жужжание стало громче, как в телевизоре, включенном на полную громкость. Джун никогда так сильно не хотела развернуться и уйти, как сейчас, даже когда убегала из дома. Но внутреннее побуждение никуда не делось, отказываясь отпускать ее. Она должна была знать наверняка.

– Эдмунд Кокс? – позвала она. – Ты там, внизу?

Ответили только мухи. Целая армия мух черным шлейфом поднялась из гнилых глубин, окутав Джун и заставив ее закрыть глаза. Но она не дрогнула. Осталась стоять у подножия лестницы, сжав кулаки, с колотящимся сердцем. Мухи кружили вокруг.

– Я не коп, – сказала она. – Я одна и безоружна.

Она приоткрыла один глаз, вглядываясь в пустоту, не зная, чего ожидать.

– Я просто хочу с тобой познакомиться.

Правда причиняет боль.

От внезапной вспышки молнии через открытую дверь хижины и разбитые окна полился розовый свет, проникая сквозь каждую потолочную балку. Когда молния утихла, нутро хижины приобрело красноватый оттенок, как в фотолаборатории. Джун моргнула, решив, что глаза обманывают ее, но багровое сияние не исчезло. Дрожа, она огляделась в поисках источника света, но тот был повсюду.

Что-то потекло ей на макушку.

Дождь?

Но дождь не был теплым.

Джун подняла голову. Капли брызнули ей на щеки и губы. Солоноватый привкус меди заставил ее сплюнуть. Она отступила назад, но когда огляделась, то увидела, что каждый дюйм хижины теперь блестит. На полу растеклись красные лужицы. Каждая доска была пропитана кровью, каждая щель пузырилась от запекшейся крови.

Еще одна вспышка молнии – и прогнившие стены искривились, дерево изогнулось и треснуло, создавая маски кричащих лиц. Тени извивались в темноте, принимая форму человеческих останков – отпечаток бесчисленных ужасов, которые скрывали эти стены. Джун экспериментировала со всеми видами наркотиков, которые только попадались ей под руку, но никогда еще у нее не было таких ярких галлюцинаций, и, хотя у нее бывали нервные срывы, она никогда не была свидетелем чего-то столь кошмарного. Крики мертвых женщин и жужжание мух, пожиравших их, заглушили судорожный вздох Джун. Она заплакала, но не была уверена, что катится по щекам: слезы или кровь жертв.

Прогремел гром. Вот только гроза тут была ни при чем. Бренчание гитары эхом разнеслось по холмам, словно сигнал тревоги, наполняя хижину отзвуками, от которых у Джун сжалось сердце. Акустический звук сменился потрескивающим электрическим ревом, и Джун отшатнулась, едва удержавшись на ногах. У нее было ужасное чувство, что если она упадет, то уже никогда не сможет подняться, что мокрые красные доски пола поглотят ее в этом царстве кошмаров, где женщины, подвергнутые пыткам, бьются, рыдают и умирают.

Джун бросилась наутек.

Краснота расплывалась, когда она бежала навстречу едва различимому серому свету дверного проема. Когда Джун переступила порог, ее обдало ледяным дождем. Холод был приятным, очищающим. Это означало, что она вернулась в нормальный мир – или, по крайней мере, настолько нормальный, насколько позволял Бийц. Мертвый лес был мрачен, но краснота исчезла. Вокруг были только серые руины реальности.

И все же Джун продолжала бежать. У нее возникло искушение оглянуться на хижину, посмотреть, не осталось ли багрового свечения, но она не хотела видеть его снова, опасаясь, что, если увидит его еще раз, краснота проникнет в ее жизнь и целиком ею завладеет. Так что Джун углубилась в густые заросли, прижимая руки к бешено колотящемуся сердцу.

– Мамочка, – захныкала она.