Джун так упорно трудилась, чтобы выбраться из этого богом забытого места, что никогда не думала, что вернется в Бийц. Пребывание здесь стало суровым напоминанием обо всем, чего она избежала и что мог породить только этот ужасный город: о бедности, невежестве, безнадежности. Джун хотела уехать из Бийца еще до того, как ее возраст достиг двузначных цифр, и предприняла несколько безуспешных попыток сбежать, прежде чем ей это удалось в возрасте пятнадцати лет. Попутно она воровала то, что ей было нужно. Теперь Джун исполнилось восемнадцать – по закону она была взрослой женщиной, – и она добровольно вернулась на свою отвратительную родину. Удивительно, как изменились времена.

Однако Бийц не изменился. Это был все тот же убогий, полуразрушенный деревенский берг, каким он всегда был и всегда будет, похожий на старый заброшенный сортир. Прогуливаясь по потрескавшимся тротуарам в центре города, Джун с омерзением смотрела на южные трущобы. Крошащийся бетон и ржавые заборы. Прогнившие деревянные дома, поглощенные неумолимой дикой природой.

Джун ненавидела это место и всех, кто в нем жил.

В том, что Бийц породил плодовитого убийцу, не было ничего удивительного. Жизнь здесь пробудила в девушке склонность к насилию. В скольких драках она участвовала, будучи школьницей? Сколько раз фантазировала о том, как подожжет этот гребаный город? Так много мечтаний о том, чтобы выплеснуть свое разочарование через кровопролитие.

Был прохладный ноябрьский день. Легкий ветерок развевал длинные черные волосы, рассыпавшиеся по плечам, и Джун плотнее запахнула армейскую куртку. Прошлой весной она стащила ее с барного стула, когда пыталась заработать на жизнь в Чарльстоне. Это был просто еще один захолустный городок в длинном списке. Джун поправила рюкзак. Под ее поношенными ботинками захрустел гравий, когда она переходила улицу, обходя выбоины на пути к мотелю «Саншайн», удивляясь, что он все еще стоит. Парковка была усеяна окурками и осколками стекла от разбитых пивных бутылок. Дверь одной из комнат отсутствовала, проем был заклеен черными мешками для мусора с размытой надписью «НЕ ВХОДИТЬ», сделанной белой краской из баллончика. Из-за мусорного контейнера выскочил опоссум и бросился в лес. Джун почувствовала некоторое родство с этим бродягой, прокладывающим себе дорогу в жизни.

Вестибюль представлял собой небольшую комнату со стойкой регистрации. По портативному черно-белому телевизору показывали игровое шоу. Ни компьютера, ни стульев, ни растений. Пожилой мужчина за стойкой был худ как скелет, но с выпирающим животом. Джун потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это была невылеченная грыжа. Брови старика были длинными и тонкими, под стать его бороде, и он жевал спичку, приглашая девушку войти. Джун повезло. Мотель «Саншайн» был одним из немногих мест, где для оплаты проживания не требовалась кредитная карта – только удостоверение личности с фотографией и наличные. Старик не мог позволить себе отказать кому-либо. Она заплатила сорок долларов, и ей выдали ключ – в третью из пяти комнат.

– Приятного пребывания, – сказал старик.

Выходя, Джун почувствовала на своей спине взгляд его молочных глаз.

Несмотря на чистоту, номер красотой не отличался. На потолке были пятна от воды, а на ковре – прорехи. Это был номер для некурящих, но в нем воняло пепельницей. На покрывале даже были дыры, прожженные сигаретами. Прикроватный столик шатался, а когда Джун зажгла лампу, загорелась только одна из двух лампочек. Вай-фая не было, только радиочасы и старый телевизор. Когда Джун села, кровать застонала как механический бык.

Ни один из этих недостатков не беспокоил Джун. Это было всего на одну ночь. Завтра она отправится в лес – в его лес. Она вернулась в Бийц только потому, что ожидала, что он тоже туда отправится.

Дом, милый дом.

– Нет места лучше дома, – пробормотала она.

Джун прочитала статью, в которой говорилось, что Эдмунд Кокс был фанатом «Волшебника страны Оз». Журнал лежал в ее рюкзаке вместе с другими. За последний год она много чего прочла об Эдмунде, стараясь понять непостижимое, но это было все равно что пытаться собрать кубик Рубика с завязанными глазами. Эдмунд был загадкой, настолько чуждой, что едва ли походил на человека. Возможно, именно поэтому многие называли его монстром, но Джун не мыслила такими упрощенными категориями. Она знала о характере преступлений этого человека, но это не раскрывало природу самого человека. Было легко назвать его воплощением зла, но это не позволяло проникнуть в суть вещей.

Понятие зла было всего лишь обобщением, которое люди использовали, чтобы лучше спать по ночам. Проще назвать кого-то злодеем, чем пытаться понять, почему он насиловал и убивал невинных женщин.

Люди считали безумием все, чего не могли постичь. Джун поняла это на собственном горьком опыте. В ее жизни было мало людей, и она никому из них не рассказывала о своих планах. Ей бы заявили, что возвращаться в Бийц – безумие, особенно с той целью, которую она преследовала, но Джун была достаточно умна, чтобы не слушать других. Этому ее тоже научил горький опыт.

Когда она откинулась на спинку кровати, из соседней комнаты донеслась тихая музыка. Джун сбросила ботинки и закрыла глаза, чтобы отдохнуть, позволив приглушенной мелодии погрузить ее в дремоту. Ей всегда нравился блюз.