Какими бы бурными ни были последние семь лет жизни Савинкова, они представляют собой лишь послесловие к 1917 году. Оглядывая весь земной путь этого беспокойного, страшного и притягательного человека, мы видим, что по-настоящему жил он только в краткие недели и месяцы революций – в 1904, 1905, 1906, 1917 годах, – а все остальное время лишь влачил существование, отчаянно пытаясь взлететь на поломанных крыльях. Его эпопея после октября семнадцатого – цепь яростных бросков и отчаянных неудач, жертвами коих снова и снова оказываются поверившие в него люди. Последней жертвой станет он сам.

Пытаясь проследить его маршрут в буреломном ландшафте Гражданской войны, мы вновь попадаем в плен мемуаристики, как его собственной, так и иных авторов. События и факты этого смутного времени вообще трудно реконструировать: документация зачастую не велась или велась кое-как, а воспоминания участников пристрастны, политически ангажированы, эмоционально перенасыщены. Многие насочиняли о себе небылиц; многие оболгали других, выгораживая себя. Рассказы Савинкова о событиях 1918 года, содержащиеся в брошюре «Борьба с большевиками», приукрашены, уж во всяком случае не менее, чем его же «Воспоминания террориста». Правда, мы отчасти можем их откорректировать показаниями Савинкова на суде в 1924 году. В первом случае автор должен был представить себя в наиболее выгодном свете перед белыми, во втором – перед красными.

Итак, после провала под Гатчиной Савинков отправляется на Дон. Там, однако, встречен холодно. В декабре-январе в Ростове и Новочеркасске для борьбы с большевиками создается Донской гражданский совет (генералы Корнилов, Алексеев, Каледин, Деникин, Лукомский, Романовский, Богаевский и несколько штатских), формируется Добровольческая армия, ядро которой составляют офицеры и генералы, привыкшие служить под трехцветным русским знаменем. Для них Савинков – во-первых, бывший комиссар Временного правительства, то есть лицо, ответственное за развал армии; во-вторых – террорист, пусть и бывший, но все-таки… О Гражданском совете, Добрармии и своих отношениях с их лидерами Савинков расскажет в мемуарах и на суде несколько по-разному.

В «Борьбе с большевиками», 1920 год:

«Добровольческая армия создавалась с величайшим трудом. Не было денег. Не было оружия, шинелей и сапог. … И несмотря на все затруднения, ценою бесчисленных жертв, армия эта все-таки создалась. Большевики не смогли уничтожить ее. Она сражается с ними до сих пор и именно благодаря ей мы, русские, имеем право сказать, что никогда и ни при каких обстоятельствах мы не положили оружия перед германо-большевиками»[151].

В показаниях на суде, 1924 год:

«…В такой решительный момент, когда, по моему мнению, нужно было всеми силами бороться с вами, здесь, по крайней мере, в окружении генералов Корнилова, Каледина и Алексеева, люди занимались, главным образом, интригами, выслуживанием, сплетнями, но не делом. Создавалось такое впечатление, что о родине не думает никто, а каждый занят своими маленькими делишками»[152].

В «Борьбе с большевиками»:

«В беседах с ними (лидерами Донского гражданского совета. – А. И.-Г.) я старался убедить их, что в „Донской гражданский совет“ необходимо включить демократические элементы и что только таким путем можно привлечь на свою сторону казачью массу. После долгих переговоров генералы Алексеев, Каледин и Корнилов согласились со мной, причем наибольшее сочувствие я встретил в генерале Корнилове»[153].

В показаниях на суде:

«…Люди, собравшиеся там, лично на меня, например, смотрели как на врага, потому что я всю свою молодость провел в борьбе с царем. Меня сейчас же окружили контрразведкой, за каждым моим шагом начали следить. Я был окутан паутиной всевозможного обмана и всевозможной лжи. Дело дошло до того, что они начали устраивать на меня покушения»[154].

Где больше правды – в писаниях, адресованных белым, или в ответах красным?

На Дону Савинков оказался не у дел, да и калединско-корниловский остров антибольшевизма стремительно размывался, исчезал под набегающими красными волнами. В феврале 1918 года Область Войска Донского оказалась под властью большевиков. Добровольцы отступили с боями на Кубань, а Савинков еще раньше уехал… Куда? По его словам, в Петроград, дабы, по поручению Донского совета привлечь к общему делу корифея русской социал-демократии Георгия Валентиновича Плеханова. Сие сомнительно: Плеханов настороженно относился к Савинкову, боялся Гражданской войны и вряд ли бы стал слушать донского эмиссара с его авантюрными предложениями. Савинкову же этот эпизод придавал веса в эмигрантских кругах (Плеханов – свободолюбец, не признавший власти большевиков); в глазах же советских судей мог стать смягчающим вину обстоятельством: как-никак, Ленин называл Плеханова своим учителем. Но встреча не состоялась: тяжелобольной Плеханов уехал умирать не на юг, в Добрармию, а на север, в частный санаторий близ границы с Финляндией.

А Савинков оказался в Москве. Туда же вскоре после Брестского мира бежало из коченеющего Петрограда и советское правительство.

Здесь начинается новая эпопея под названием «Союз защиты Родины и Свободы».

…Интересную картину можно было наблюдать 5 марта 1918 года в московской гостинице «Националь», что на углу Тверской и Моховой. Впрочем, расшифровать исторический смысл увиденного вряд ли могли гостиничные швейцары и горничные.

Вот с улицы, с легкого, подернутого солнцем морозца, в просторный вестибюль входит немолодой солидный господин с обвислыми седыми усами и небольшой седенькой же бородкой; по одежде и повадке – иностранец. Сопровождаемый поклонами гостиничной прислуги (коммунистическая манера поведения сюда еще не проникла), господин восходит по лестнице на третий этаж.

Не успевает закрыться за ним дверь дорогого номера, как внизу образуется суматоха, топот сапог, отрывистые голоса на разные лады. Какие-то люди в пиджаках и в кожанках, с горящими глазами на землистых лицах, двигаясь в разных направлениях, захватывают вестибюль как плацдарм. Снова отворяются двери с улицы, и входит невысокий сухопарый брюнет в длинном, как будто не по росту пальто. На его семитском лице – черная бороденка; между нею и высоким лбом поблескивают стекла пенсне. Прислуга застывает у стен. Не глядя ни на кого, остролицый брюнет поднимается по тем же ступеням, по которым две минуты назад шел холеный иностранец. Свита его с легким гулом устремляется за ним, втягиваясь в коридор второго этажа.

Вновь в вестибюле тихо и пусто. Швейцар и коридорные, едва успевшие отлипнуть от стен и стереть с лиц испуганно-подобострастные улыбки, не обращают никакого внимания на еще одного господина, появившегося с улицы. Этот господин – лет сорока, среднего роста, барской внешности, с офицерской гибкостью в моложавом теле; одет в штатское до странности элегантно – на втором-то году революции! Лицо благородно-правильное, с небольшими усами; глаза карие, лучистые и остро-колючие. При снимании господином шляпы обнаруживается высокий лоб, переходящий в очевидную лысину. Нам этот облик очень хорошо знаком.

Пора открыть карточки, на которых написаны имена. Брюнет в пальто – председатель Всероссийского центрального исполнительного комитета Советов, большевик Яков Свердлов. Иностранец – Томаш Масарик, политический руководитель Чехословацкого корпуса и будущий президент Чехословацкой республики. Совсем недавно между ними велись переговоры об эвакуации корпуса из России во Францию через Владивосток. Сейчас Масарик доделывает свои дела в России перед отбытием. Свердлов же примчался в Москву для подготовки переезда советского правительства и поселился в той же гостинице.

Третий – Савинков.

Савинков поднимается на третий этаж и, шагая над головами Свердлова и членов его свиты, подходит к номеру Масарика. Стучится. Дверь отворяется. Входит. Дверь затворяется.

Записи в дневнике Масарика:

«С Савинковым, Москва. 2.III – 8. 5.III – 8.

1. Имеются организации по городам.

…Я – свое мнение. Будет вести переговоры с Клецандой, Максой[155].

Я ему, чтобы А. Скупать хлеб, чтобы не достался немцам. Мануфактурой! Значит, японцы. Б. В случае чего „Хлебный террор“. В. Политтеррор?

… Я могу предоставить некоторые финсредства – пишу, чтобы Клецанда дал 200 000 рублей…»[156]

Из этих не вполне ясных записей следует, что непосредственно над головой большевистского руководителя Советов между Савинковым и Масариком велся разговор об уничтожении этих самых большевистских Советов. У кого имеются организации по городам? Ясное дело, у Савинкова и его соратников (это и есть «Союз защиты Родины и Свободы»; интересно, все ли его участники знали таковое название?). О чем пойдут переговоры с капитаном Клецандой? О вооруженной поддержке, которую могут оказать чехословаки действиям савинковской организации. А с комиссаром Максой? О дипломатической и финансовой поддержке со стороны Антанты. Самое же главное – в конце записей: террор и его финансирование.

Все как когда-то. Возвращение к подпольным и террористическим методам борьбы.

Однако в 1904–1906 годах борьба велась против сильного, могучего государства, против его многосложной, изрядно закостеневшей структуры, и именно в этом заключалась причина эффективности террора. Разрушать построенное здание точно рассчитанными ударами можно; а вот как бороться с тем, что разваливается само собой, превращаясь в аморфную массу, камнепад, поток, лавину?

За четыре месяца, прошедшие после Октябрьского переворота, большевики при помощи левых эсеров, анархистов и «революционных масс» полностью разрушили старое государственное строение; новое же еще даже и не начинало складываться. Страна погрузилась в ужасающий хаос, в распад. Рушились все скрепы – административные, хозяйственные, социальные, духовные. Все пожирал огонь, подобный огню геенскому. В этих условиях можно было создать любую подпольную организацию, и даже легко, потому что так называемая «власть» не имела средств защиты в виде полиции и спецслужб (ВЧК при всей своей свирепости была еще глупа, слепа, неопытна и непрофессиональна). Но что делать дальше? Для ведения подпольной борьбы нужна подготовка, нужны планы. А в ситуации революционного пожара никакие планы не поспевали за событиями. Все происходило внезапно и стихийно.

Стихийно стали возникать антибольшевистские вооруженные формирования и центры противостояния большевикам (на Дону и Кубани, на Урале, в Поволжье, в Сибири). Внезапно – в конце мая – начались военные действия чехословаков против красных. В одночасье – в июне – появились альтернативные правительства: в Самаре, в Омске. В самой Москве к началу июля обостряется – до готовности кровопролития – конфликт между большевиками и их вчерашними друзьями, левыми эсерами. Савинкову и его организации (в которой, по его же утверждению, насчитывалось около восьмисот человек, преимущественно офицеров) нужно срочно делать что-то, чтобы не оказаться пассивными жертвами текущих событий.

В начале июля савинковский «Союз» бросается во всеобщую свалку: пытается захватить три города – Рыбинск, Ярославль и Муром. Почему эти города? Был ли тут какой-то план? Если и был, то вполне фантастичный: захватить и дождаться подхода войск Антанты с севера, из Архангельска. А может быть, и не было никакого плана. Просто в этих городах наличествовали свои люди. Однако ж там, где неисполнимы планы, результат действий определяет случай. Случайно савинковцам могло повезти; но случайно не повезло. 6 июля заварилась кровавая каша в Ярославле и кипела две недели. 8 июля сам Савинков вместе с Дикгофом (супружеская пара Дикгоф-Деренталь теперь всюду сопровождает своего вождя и возлюбленного) и несколькими десятками соратников поднимает стрельбу в Рыбинске; тут неудача, мгновенная и полная. 9 июля – неудача в Муроме. Итог, как и во времена Боевой организации: одни убиты, другие в тюрьме, а Савинков скрылся. Только количество убитых на сей раз исчисляется сотнями, а то и тысячами.

На этом самостоятельная роль Савинкова в русской смуте завершается. Он вскоре появляется в Казани, присоединяется к Народной армии Комуча (одного из эфемерных правительств того времени), потом пытается играть какую-то роль при Уфимской директории, при ее главнокомандующих – Болдыреве, потом при Колчаке. Но с колчаковским штабом ему невозможно ужиться, так же, как с Донским советом: эсеров, даже бывших, там не жалуют. Савинков оказывается во Франции в роли представителя неизвестно кого при неизвестно чем (формально он – один из членов Русской заграничной делегации, действующей от имени Колчака). Вновь отдается писательству и публицистике.

1920 год – война Советской России с Польшей. Савинков вдохновляется, ему кажется, что это – шанс. Он мчится в Варшаву, лепит там еще одну организацию – «Русский политический комитет» с неясными целями; участвует в партизанско-бандитских рейдах отпетых авантюристов-головорезов Булак-Балаховича и Энгельгардта (об этом – написанная по горячим следам повесть «Конь вороной»)… И снова все заканчивается крахом и даже высылкой из Польши. Новый савинковский легион, «Народный союз зашиты Родины и свободы», созданный в 1921 году, влачит жалкое существование, не находя поддержки у западных политиков или находя поддержку кисло-вялую. Ни к чему не ведут встречи и беседы с советским полпредом Красиным и со стремительно набирающим политический вес Муссолини (эту встречу устроил старый знакомый – писатель и журналист Александр Амфитеатров, тоже вознесшийся на волне семнадцатого года и тоже выброшенный русской бурей в эмигрантское полубытие).

Главная причина неудач – изменившаяся реальность. Россия в 1922 году – совсем не та, что в 1918. Страна, измученная долгими годами войны и смуты, жаждет только одного: мира и хоть какого-нибудь порядка. Жертвенные особи, фанатики смертоубийства, по большей части истребили друг друга. Большевики из разрушителей превратились в восстановителей великой державы – правда, не под трехцветным, а под красным знаменем, но какая разница? НЭП вовсю шумит и торгует; в крестьянские массы вот-вот будет кинут аппетитный лозунг: «Обогащайтесь!» В людях, в умах и душах людей нет больше материала для савинковских экспериментов. За ним не пойдут; а если он будет упорствовать – от него отделаются при первом удобном случае.

Всего этого Борис Викторович не видел, не хотел видеть из эмигрантского далека. Увидеть свершившееся – значило признать очередной свой крах на пятом десятке лет жизни. Он пытается создать в России свое собственное подполье. Он сам рвется в Россию – готовить акты прямого действия, руководить верными последователями, глядеть в их горящие глаза… В общем – жить.

В 1922 году повзрослевшие и поумневшие чекисты втянули Савинкова в роковую для него авантюру, носившую в чекистской документации кодовое наименование «Синдикат-2». Об этой истории мы рассказывать не будем: она подробно и в основном достоверно (если убрать идеологические акценты и заклинания) описана Д. Л. Голинковым («Крушение антисоветского подполья в СССР». М., 1975) и В. И. Ардаматским (роман «Возмездие», 1968). Под контролем Контрразведывательного отдела ВЧК-ОГПУ специально для Савинкова была создана иллюзорная сеть подпольных антибольшевистских организаций, ждущих только чудесного явления своего лидера, чтобы вступить в последний и решительный бой. 15 августа 1924 года Савинков вместе с непременной четой Дикгоф-Деренталей нелегально перешел границу Советской Белоруссии. На следующий день все трое (и четвертый – сопровождавший Савинкова участник «Народного союза» Иван Фомичев) были арестованы на конспиративной квартире в Минске. Через два дня Савинков находился уже в Москве, во внутренней тюрьме ОГПУ на Лубянке.

Суд состоялся стремительно. 27–28 августа четыре заседания. Савинков признал себя виновным (с небольшими оговорками) по всем пунктам. Супругам Дикгоф обвинение не предъявлялось, к суду они привлечены были только как свидетели. (Об их роли в аресте Савинкова распространялись разные версии и слухи, но – не пойман – не вор.)

29-го августа – пятое заседание, приговор: «Верховный Суд приговорил Савинкова, Бориса Викторовича, 45 лет, по ст. 58, ч. 1, Уголовного Кодекса, к высшей мере наказания, по ст. 59 и руководствуясь ст. 58, ч. 1 – к тому же наказанию, по ст. 64 и руководствуясь 58, ст., ч. 1 – к тому же наказанию, по ст. 68, ч. 1 – к тому же наказанию, по ст. 76, ч. 1 – к тому же наказанию и по ст. 70 – к лишению свободы на пять лет, а по совокупности – расстрелять с конфискацией всего имущества»[157].

В тот же день этот пятикратный смертный приговор постановлением Президиума ЦИК был заменен десятью годами лишения свободы. Очевидно, с Савинковым было заключено какое-то соглашение о сотрудничестве. Возможно, в этом поучаствовали Александр и Любовь. Если верить свидетельствам чекистов и воспоминаниям последней возлюбленной Савинкова, вчерашний смертельный враг большевиков приступил к отбыванию наказания в изумительно комфортных условиях. Во внутренней тюрьме Лубянки ему якобы была отведена камера-квартира со всеми удобствами; предоставлена возможность читать, писать, совершать прогулки в город (под охраной, конечно). Более того, с некоторых пор Любови Дикгоф разрешено подолгу находиться с ним наедине в камере – фактически жить там с ним…

Но так ли это было на самом деле? Нашу уверенность перечеркивает событие, официально датируемое седьмым мая 1925 года. В 11 часов 20 минут пополудни заключенный Савинков выпал из окна кабинета замначальника Контрразведывательного отдела ОГПУ Романа Пилляра (пятый этаж) и разбился насмерть. По официальной версии – самоубийство. Альтернативная версия вполне очевидна.

Место захоронения Савинкова неизвестно.

…В сборнике стихов Б. Ропшина, изданном Зинаидой Гиппиус в Париже в 1931 году, есть такие декадентские строки:

Все получилось совсем не так, как в стихах. И все-таки – за вычетом пса домашнего – именно так.