Мои домашние в смущение пришли
И здравый ум во мне расстроенным почли.
Но думали, что ночь и сна покой целебный
Охолодят во мне болезни жар враждебный.
Наступление началось под громкие ораторские фанфары – и закончилось полным провалом, бегством, разгромом. Даже не поражением, а хуже. Солдатская масса впервые явно и нагло вышла из повиновения, обернулась ликом своим к собственным начальникам, но выражение этого лика оказалось чудовищно. Прежде чем опереться на нее, ее надо обуздать. Чем? Смертным страхом. Тут образ мыслей бывшего террориста вполне совпадал с выстраданным убеждением генерала-героя.
Из телеграммы Корнилова Керенскому от 11 июля:
«Армия обезумевших темных людей, не огражденных властью от систематического разложения и развращения, потерявших чувство человеческого достоинства, бежит. Меры правительственной кротости расшатали дисциплину, они вызывают беспорядочную жестокость ничем не сдерживаемых масс. Смертная казнь спасет многие невинные жизни ценой гибели немногих изменников, предателей и трусов»[135].
При самой деятельной поддержке Савинкова смертную казнь за воинские преступления восстановили (Керенский долго вилял, но согласился)… И грозные слова правительственного декрета остались только словами. Применять суровые наказания было некому: масса командовала, судила и действовала по своим темным, неведомым законам.
Триумвиры еще не осознавали, что происходит. Одновременно с изданием декрета о восстановлении смертной казни Корнилов был назначен Верховным главнокомандующим, а Савинков – управляющим Военным министерством. Оба поднялись или, вернее, были вознесены на самую высокую в своей жизни вершину. Отселе и тому, и другому суждено было полететь вниз, в пропасть смертную.
Падение – скоро. Когда? Через месяцы? Недели? Дни…
Но покамест – в конце июля – Савинков возвращается в Петроград почти что в лаврах, почти что венценосцем. На него смотрят; о нем говорят знаменитые поэты, им восхищаются интеллигентные дамы.
Из дневника Зинаиды Гиппиус:
8 августа. «…У нас был Борис Савинков. Трезвый и сильный».
9 августа. «Савинков понимает и положение дел, – и вообще все, самым блистательным образом»[136].
Из дневника Александра Блока:
«21 августа. Люба была ночью в „Бродячей собаке“, называемой „Привал комедиантов“. За кулисы прошел Савинков, привезенный из Музыкальной драмы, где чины военного министерства ухаживают за Бриан. … Производит энергичное впечатление»[137].
Энергичный, трезвый, сильный человек, который лучше других понимает положение дел. Это – образ героя текущего момента, витязя на белом коне. К таким и любовь приходит – сама собой, не дожидаясь, когда ее отыщут и завоюют.
В дни августовского взлета к Савинкову пришла любовь – как оказалось, последняя. Явилась она в образе стройной гибкой темноглазой молодой дамы в черном платье и широкой шляпке по недавней парижской моде. Где-то Савинков ее уже видел – кажется, в прошлом году в Париже… Что-то в ней есть напоминающее Дору… Рашель… Марию… Только меньше в ее глазах жертвенного огня, больше в ее движениях светского изящества.
Баронесса Любовь (она же Эмма) Дикгоф, урожденная Сторэ, восемнадцатилетняя (или двадцатидвухлетняя, точный возраст неизвестен) красавица, успевшая промелькнуть на парижской балетной сцене; успевшая также выйти замуж за эсера-эмигранта барона Александра Дикгофа, более известного под литературным псевдонимом Деренталь. С молодыми супругами Савинков познакомился в Париже незадолго до начала русской революции. Теперь они встретились в Петрограде.
Савинков на вершине славы и успеха, без пяти минут диктатор. Он присылает к Дикгофам в «Асторию» своего адъютанта; он назначает встречу в кабинете фешенебельного ресторана в центре столицы. Супруги приходят. Он встречает их – в полувоенном френче, в щегольских бриджах, в сапогах, молодцеватый, уверенный, излучающий силу. Приветствует старого знакомого Дикгофа, целует руку мадам, подводит ее к креслу, сажает за стол, сам наливает ей бокал вина. Перед прекрасной Эммой-Любовью на тарелке – две розы, алая и белая… Так через сорок с лишним лет будет вспоминать эту встречу Любовь Ефимовна Деренталь, больная одинокая старуха, обитательница жалкой халупы на окраине Мариуполя. Так начинался их роман, которому уделен магический срок: семь бурных лет на воле, девять месяцев в тюрьме.
Но тогда, в августе семнадцатого, ей, наверно, казалось, что впереди вечность. А что казалось ему? Трудно сказать. Он увлекся молодой красивой женщиной, скучающей при нудноватом муже. Муж этот участвовал когда-то в убийстве Георгия Гапона и даже, говорят, собственноручно затянул петлю на шее главного героя 9 января. Но – плешивый лоб, круглые очки на крючковатом носу… Но этот унылый вид штатского интеллигента… А Савинков, хоть и старше годами, куда моложе душой.
Да, но увлекся он не безоглядно. Вокруг кипели политические страсти, и он погружался в них с головой.
С Керенским пошли нелады. Тщеславный и импульсивный премьер боялся всех, и более всего – своих ближайших соратников, Корнилова и Савинкова.
10 августа Керенский получил докладную записку, подписанную Корниловым, но составленную явно не им, а кем-то из правительственных комиссаров: возможно, Савинковым, возможно, Максимилианом Филоненко, сменившим Савинкова при Ставке Верховного главнокомандующего. Речь в записке шла о необходимости укрепления дисциплины в армии, однако же при сохранении комитетов и комиссаров, при обжаловании солдатами дисциплинарных взысканий и при прочих атрибутах февральско-мартовской «демократизации»; все это очень в духе эсеровских экспериментов. При всей пустоте сей программы Керенский запаниковал, ибо узрел для себя опасность в сближении генерала и террориста.
Из дневника Зинаиды Гиппиус:
«11 августа. …Керенский не верит Савинкову, Савинков не верит Керенскому, Керенский не верит Корнилову, но и Корнилов ему не верит»[138].
12 августа в Москве началось Государственное совещание, многодневная говорильня, во время которой тысячные толпы на улицах чествовали Корнилова; в зале Большого театра бурно аплодировали Керенскому. Савинков в Москву не поехал. С Керенским он расстался в полуссоре, с заготовленным прошением об отставке. 17 августа Керенский вернулся в Петроград – и об отставке немедленно было забыто. Савинков вновь берется за управление тем, что осталось от Военного министерства.
20-го Савинков едет в Ставку к Корнилову. О чем-то ведет с ним переговоры с глазу на глаз. Возвращается в Питер 26-го.
Между тем 25 августа по приказу Корнилова (согласованному с Керенским? или с Савинковым? тайна, покрытая мраком) наиболее надежные части 3-го кавалерийского корпуса и Туркестанской дивизии под командованием генерал-майора Крымова начали движение на Петроград. Цель – «занять город, обезоружить части петроградского гарнизона, которые примкнут к движению большевиков, обезоружить население Петрограда и разогнать советы»[139]. (К этому неофициально, но во всеуслышание добавлялось: расстрелять и повесить несколько десятков «советских». Репрессии на сей раз не осуществятся, но слово «террор» родилось в переговорах между Корниловым, Керенским и Савинковым. Вскоре слово станет делом по всей России.)
26 августа вечером на заседании правительства Керенский объявил Корнилова мятежником, изменником родины и потребовал для себя диктаторских полномочий.
27 августа в Ставке получена телеграмма от Керенского с требованием Корнилову сложить командование и выехать в Петроград. Телеграфные переговоры от имени Керенского, кажется, вел Савинков. Корнилов категорически отказался. Савинков назначен военным губернатором Петрограда и исполняющим обязанности командующего войсками Петроградского военного округа.
28 августа опубликован указ правительства об отстранении Корнилова от верховного главнокомандования и предании его суду за мятеж. В этот же день войска Крымова заняли город и станцию Луга в 130 верстах от Петрограда.
29 августа передовые эшелоны Крымова были остановлены на перегоне Вырица – Павловск, где железнодорожники вместе с рабочими-красногвардейцами разобрали пути. За следующие два дня агитаторы из Петрограда, преимущественно большевики и левые эсеры, распропагандировали солдат и офицеров крымовского отряда, и те отказались выполнять приказы командования.
30 августа Крымов прибыл в Петроград для переговоров с Керенским. После встречи и беседы с министром-председателем Крымов был доставлен в Николаевский военный госпиталь с огнестрельным ранением, от которого в тот же день скончался. Ни содержание беседы, ни обстоятельства смертельного ранения Крымова не известны. По господствующей версии, Крымов застрелился. Савинков подал в отставку (или был отставлен по воле Керенского?).
31 августа стало ясно, что армия подчиняется не военному командованию, а революционным агитаторам. Савинков уволен со всех должностей.
1 сентября Корнилов арестован и вместе с группой генералов направлен в тюрьму в город Быхов.
Что произошло в эти семь дней? Кто с кем? Кто против кого? Почему Керенский убоялся согласованного триумвирата, почему впал в дикую истерику от попытки разогнать им же самим ненавидимые советы? Неизвестно. Безумие Керенского, помноженное на безумие армии и народа (не всего народа, но решающей части народа) похоронило последнюю возможность удержать Россию от падения в бездну.
А что Савинков? Он почти что проваливается в политическое небытие.
Правда, ненадолго: на месяц. Во власть он уже не вернется, но против власти еще поборется.
Это будет безнадежная борьба. Не против политиков – политики уже бессильны посреди неуправляемой стихии, – а против того самого черта, которого он сам так долго вызывал своими смертоносными экспериментами. Дьявол всеобщего разрушения и убийства явился наконец. Впереди и вокруг него топотали расхлюстанные матросы, отплясывая «Яблочко»; одичавшая солдатня с мутными глазами составляла его свиту; мертвосердые фанатики кровавого равенства сидели за письменными столами у подножия его движущегося трона. Чем-то этот дьявол похож на Троцкого, чем-то на Ленина, но и черты самого Савинкова угадываются в нем. Сатана есть совокупное отражение человеческих грехов в зеркале небытия.
В начале октября у русской революции завелась еще одна зловеще-бессмысленная игрушка: Всероссийский демократический совет, он же Временный совет Российской республики, он же Предпарламент. Зачем он был нужен, кого и от кого призван спасать – непонятно. Но митинговые говоруны предшествующих месяцев, потерпевшие фиаско партийные деятели были густо в нем представлены. Савинков тоже избран, но весьма неожиданным образом – от казаков. Завел новые шашни, потому что только в них, в казаках, видел теперь вооруженную базу для своих экспериментов.
Расчет неверен! Магическому влиянию Савинкова подчинялись ясноглазые упрямцы вроде Сазонова, но никак не кряжистые тертые казачьи натуры.
Дни Предпарламента, как и правительства Керенского, были уже сочтены; точнее, их оставалось восемнадцать. На девятнадцатый день, 25 октября, Зимний с Временным правительством был захвачен, Предпарламент разогнан – той самой человеческой массой, которая восемь месяцев лузгала семечки и разноголосым гулом отвечала ораторам на митингах. Новое правительство, составленное из большевиков, такое же безвластное, как и предыдущее, выскочило из ночного полусумрака коридоров Смольного. Это было правительство разрушения, и члены его, в помятых пиджаках, с кривыми ртами и темными кругами под глазами, были похожи на упырей, сотрудничающих в похоронном бюро.
Октябрьская революция совершилась.
Керенский умчался собирать войска для борьбы с большевиками, ничего не собрал, застрял в Гатчине. После корниловской истории никто не хотел с ним связываться. 27–28 октября несколько сотен казаков под командованием генерала Краснова повели было наступление от Гатчины на Петроград и заняли Царское Село. Туда на автомобиле примчался и Савинков. Несколько дней длилось его довольно-таки бессмысленное присутствие в Царском и Гатчине, между бессильным Красновым и безумным Керенским. 30 октября после небольшого боя у Пулково казаки отступили, а затем быстренько договорились с большевистскими комиссарами о перемирии. Краснов со штабом сдался в плен, Керенский успел бежать (куда? на Дон, в Финляндию, во Францию? не важно: последующие 53 года его жизни – полная человеческая и политическая бессмыслица). Савинков, не дожидаясь развязки гатчинской трагикомедии, уехал в Псков, а оттуда на Дон.
Зачем? Сам еще не знал.
В ноябре 1917 года Дон вдруг стал землей обетованной для всех, кто ненавидел большевиков, не принимал их трупно-смердящую власть. Почему-то казалось, что Область войска Донского, возглавляемая хмурым генералом Калединым, станет скалой спасения для утопающей России.