Он вошел в большую жизнь, как из тесных детских комнат выходят впервые в огромный сияющий зал, а в зале-то избранное общество, все великие люди – поэты, писатели, художники, философы, музыканты, исследователи духовных высот и ценители искусств. Он вошел – и поразил избранное общество своей красотой.

Внешность Александра Александровича была самая выигрышная. В плечах крепок, в талии узок; благодаря стройности и осанке казался значительно выше среднего роста. Телосложение аполлоническое. Черты лица правильные, ясные. Вьющиеся волосы, светлые с золотисто-рыжеватым отливом; как огонь под слоем пепла. Облик молодого Блока запечатлелся в воспоминаниях многих современников.

Владимир Алексеевич Пяст (Пестовский), поэт, прозаик, критик, близкий друг Блока:

«Александр Блок был хорошего среднего роста (не менее 8 вершков[41]) и, стоя один, в своем красивом, с высоким темно-синим воротником сюртуке с очень стройной талией, благодаря прекрасной осанке, и, может быть, каким-нибудь еще неуловимым чертам, вроде вьющихся „по-эллински“ волос, – действительно производил в это время впечатление „юного бога Аполлона“»[42].

Алексей Николаевич Толстой, писатель:

«У него были зеленовато-серые, ясные глаза, вьющиеся волосы. Его голова напоминала античное изваяние. Он был очень красив, несколько надменен, холоден. Он носил тогда черный, застегнутый сюртук, черный галстук, черную шляпу»[43].

Евгений Павлович Иванов, ближайший друг семьи Блоков в 1900-х годах:

«Красив и высок был Ал. Блок: под студенческим сюртуком точно латы, в лице „строгий крест“. Где-то меж глаз, бровей к устам. Над лицом, отрочески безволосым, – оклад кудрей пепельных с золотисто-огненным отливом, красиво вьющихся и на шее»[44].

Борис Константинович Зайцев, писатель:

«Высокий лоб, слегка вьющиеся волосы, прозрачные, холодноватые глаза и общий облик – юноши, пажа, поэта… Носил он низкие отложные воротнички, шею показывал открыто – и это шло ему»[45].

Евгений Иванов:

«…Я увидел в лице его какую-то „восковую недвижность черт“, точно восковую маску забралом он опустил на лицо; особенно заметно это выражалось около чуть прикрытого рта. Эту особенность его лица многие принимали за мертвенную гордость…»[46]

Константин Дмитриевич Бальмонт, поэт:

«…Я вижу сейчас красивое, мужественное лицо Блока, его глубокие умные глаза, слышу его голос, полный скрытого значения…»[47]

Да, глаза Блока, их матовый блеск, их затаенные глубины привлекали к себе внимание всех тех, кому доводилось их видеть.

Борис Зайцев:

«Странные вообще были у него глаза»[48].

Максим Горький (Алексей Максимович Пешков), писатель:

«Глаза Блока почти безумны»[49].

Правда, Горький заглядывал в безумные глаза уже 38-летнего Блока. Но особенное выражение светилось в них и в прежние годы. Борис Зайцев говорит о стеклянности его взгляда; вдова Любовь Дмитриевна Менделеева-Блок, вспоминая первую встречу, повествует о «холодом овеянных светлых глазах с бледными ресницами» (правда, в своем девичьем дневнике, в минуту нерасположения, назвала их рыбьими). Ее мать, Анна Ивановна Менделеева, дама, не наделенная творческой фантазией, именует глаза юного Блока «мечтательными». Двоюродный брат Георгий Петрович Блок вспоминает «холодноватый взгляд больших светлых глаз из-под темных, чуть приспущенных век»[50].

Мемуаристы и исследователи единодушны в описаниях следующих черт личности Блока. Аккуратность, доходящая до педантизма (в его кабинете, в его бумагах всегда идеальный порядок); элегантность в одежде; изысканная простота манер; доброжелательность в сочетании с прямолинейной правдивостью; памятливость в отношениях с малознакомыми людьми; ответственность в делах; любовь к животным; незаурядная физическая сила.

И еще одну особенность Блока, его манеры держаться, его духовного облика подметил видевшийся с ним всего три или четыре раза Константин Бальмонт: «Я никогда не видал, чтобы человек умел так красиво и выразительно молчать. Это молчанье говорило больше, чем скажешь какими бы то ни было словами»[51].

Он вообще был негромок, корректен, и даже в веселье и в пьянстве оставался сдержан, внешне спокоен. («Он и в пьянстве был прекрасен, мудр, молчалив – весь в себе»[52] – восторгался поэт Сергей Городецкий.) Евгений Иванов свидетельствует, что «Александр Александрович никогда не смеялся в хохот. Он не смеялся, а только прояснялся в длительной улыбке, за него же в хохот смеялись другие»[53]. Иванову, правда, противоречит Георгий Петрович Блок, слыхавший смех своего двоюродного брата-поэта, «смех очень громкий, ребячливый и заразительный». Однако тут же оговаривается: «Но он раздавался очень редко и только в очень тесном кругу»[54]. Есть еще свидетельство жены Александра Блока, Любови Дмитриевны, о «вспышках раздражения с битьем мебели и посуды»…

Обобщающий итог описаниям Блока в воспоминаниях современников подводит писатель и критик Корней Чуковский: «Никогда, ни раньше, ни потом я не видел, чтобы от какого-нибудь человека так явственно ощутимо и зримо исходил магнетизм»[55]. Поэт Андрей Белый (Борис Николаевич Бугаев) добавляет: «Он производил впечатление пруда, в котором утаилась большая, редко на поверхность всплывающая рыба»[56].

Этот прекрасный и загадочный молодой человек вошел в избранное общество поэтов, писателей, философов и художников. Пригласительным билетом стали стихи.

Александра Андреевна Кублицкая-Пиоттух переписывалась со своей московской кузиной Ольгой Михайловной Соловьевой. Мать Блока была «читательской массой» своего сына и его же литературным критиком. Не без гордости за сыновнее дарование она отправила подборку последних Сашиных стихов Ольге Михайловне. Та прочитала – и пришла в восхищенное изумление. Стихи, действительно, были совершенно необычные, и, самое главное, непонятно было, в чем их необычность заключалась. Традиционные ямбы и хореи, в которые упакованы вполне расхожие образы эпохи декаданса, символизма и модерна, но за этим – общее впечатление неповторимого светозарного откровения.

Со стихами Блока Ольга Михайловна познакомила своего сына Сергея и его друга Борю Бугаева, уже печатавшегося и приобретавшего известность в литературных кругах под псевдонимом Андрей Белый. Стихи Блока понравились им чрезвычайно. Слово «понравились» тут не вполне уместно. Вдохновенные юноши увидели в них воплощение страстных метафизических мечтаний, которыми были полны их души. Мечтания же были порождены духовным творчеством только что ушедшего из жизни Владимира Соловьева.

Владимир Соловьев. В XIX «железном» веке, в эпоху победоносного наступления на российские умы позитивистских доктрин, народнических утопий и глумливо-рассудочного безбожия, он представлял собой явление необъяснимое. Человек страстного духовного темперамента, обладатель обширных научных знаний, наделенный, к тому же, незаурядным литературным талантом, философ, богослов, поэт, он был проникнут верой в Бога, жил верой и все силы свои душевные и телесные употребил на то, чтобы воплотить эту веру в слово и в жизнь. Он не создал законченного учения: для своей веры так и не смог найти адекватного языка, последних истинных слов. Он метался в заколдованном многоугольнике между озарительными умопостижениями Платона, зеркальными бесконечностями неоплатонизма, безысходным демонизмом гностиков, дерзновенными откровениями отцов Церкви, мистической рассудочностью средневекового католицизма, сумрачно-всеохватной глубью шеллингианства и гегельянства. Из этих бездн он вынес самую сверкающую и самую сомнительную драгоценность своего творчества: образ Софии.

София в представлении Соловьева – это единство мира и то, чем и из чего сотворен мир. Первоматерия, пронизанная лучистой энергией Божества; праматерь и вечная невеста; душа мира; зеркало, вместившее в себя отражение предвечного Бога. Едва ли не четвертая ипостась Божия, сопоставленная Отцу, Сыну и Святому Духу. София персонифицировалась перед духовными очами Соловьева, представала в постигаемом чувствами женском обличье. Соловьев видел ее, беседовал с ней, почти осязал ее. Эту женообразную идею всеединства он называет Подругой Вечной, Вечной Красотой, Женой, облеченной в Солнце. Последнее имя взято из Откровения Иоанна Богослова.

Именно этот образ запечатлелся в душах юных последователей Владимира Соловьева, овладел ими, влюбил их в себя. В постижении Софии, в священном служении Жене, облеченной в Солнце, они надеялись обрести ключ к последнему переустройству мира перед Вторым пришествием Господним. Сияние Вечной женственности (слишком красивое, слишком уж упоительно окрыляющее) заслонило для них простой образ Иисуса Христа. Они мечтали создать новую религию – и даже название для нее родилось в их среде: религия Третьего Завета.

Андрей Белый (Борис Бугаев):

«Символ „Жены, облеченной в Солнце“ стал для некоторых символом Благой вести о новой эре, соединением земли и неба. Он стал символом символистов, разоблачением Существа Премудрости, или Софии, которую некоторые из нас отождествляли с восходящей зарей. … „Она“… на нашем жаргоне являлась символом органического начала жизни, душою мира, долженствующей соединиться со словом Христа»[57].

Именно в этом ключе были восприняты в кругу московских соловьевцев стихи неведомого Блока:

Это стихотворение датировано 4 июля 1901 года. Блок по обыкновению пребывал летом в Шахматово. В то же самое время под сенью родительского имения Дедово (верст шестьдесят от Шахматово) проводил лето пятнадцатилетний Сергей Соловьев. Они видались неоднократно; в августе Блок приехал в Дедово и гостил там несколько дней. Нет сомнения: главной темой их бесконечных разговоров была «Она», служение «Ей», «Ее» грядущее пришествие и последующее за этим преображение мира. Сергей был младше троюродного брата Саши на пять лет, но душа его пламенела фанатичной влюбленностью в свою идею. В общении с Блоком он захватил инициативу и очень многое успел внушить ему за эти августовские дни и ночи. Отзвуки их звездно-мистических бесед слышны в стихотворении Блока, датированном 18 августа:

Но не в меньшей степени эти строки и образы были вдохновлены совершенно конкретными земными обстоятельствами. В Шахматово возобновилось его общение с Любой Менделеевой и на сей раз обернулось сильнейшей одухотворенной влюбленностью. Крылья, которые начали прорезываться за его спиной после Бад-Наухайма, выросли, расправились и понесли его в упоительный творческий полет.

Стихи шли потоком. В их строках меж словами все настойчивее проступал светозарный контур. Кто это? Люба Менделеева? Жена, облеченная в Солнце? Кто может это знать?

«И Дух, и невеста говорят: прииди!»[58]