«Алые паруса», бесспорно, самое читаемое, самое знаменитое, самое любимое публикой произведение Грина. Именно эта повесть-феерия («феерия» в переводе на русский язык – волшебство) сделала Грина тем, кем он является для многих поколений читателей: бессмертным романтиком, вдохновителем юношеских мечтаний. Ее бесполезно подвергать литературоведческому анализу или критическому разбору – она не поддается критике. Невозможно сказать, хорошо она написана или плохо: она просто есть как непреложный факт. Порывистая фигурка Ассоль на скалистом берегу и Грэй под алыми парусами, появляющимися в морской дали, – всегда будут волновать молодых читателей, всегда будут заставлять испытывать светлые ностальгические чувства читателей постарше.

Это недлинное произведение заключает в себе немало художественных парадоксов. Оно написано яркими, почти плакатными красками, но его образы нежны и трепетны. Сюжет и мысль движутся в направлении прямом, как полет стрелы, так что читатель без труда предугадывает финал; но это не снижает напряженности повествования. Действие разыграно на плоскости, как будто сказочник вырезал картонные фигурки и заставил их двигаться на разрисованном бумажном листе; при этом в нем все объемно, все наполнено воздухом – кажется, что чувствуешь соленый вкус взлетающих от камней морских брызг.

Сказка превращается в жизнь, жизнь уходит в сказку.

Тут даже больше, чем сказка или миф. Тут предчувствие надмирного счастья, окончательного и совершенного, как Царство Небесное.

«Вера есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом», – сказал апостол[34]. Ожидаемое осуществляется вопреки законам мира и невидимое облекается алыми парусами, являясь из морской мглы.

В музыке Грина начинают звучать мотивы, не слышные ранее. Многозначный подтекст выявляется в названии деревни, где живет Ассоль, – Каперна. Словесный гибрид: «Капернаум» плюс «таверна» (или хуже: «скверна»). Капернаум – город при море-озере Тивериадском, где говорил Христос и творил исцеления; но жители Капернаума, кроме нескольких чудаков, не услышали слов и отвергли чудо. Ассоль и ее отец Лонгрен – отверженные среди обитателей Каперны.

Именно к отверженным обращено Евангелие.

«Евангелие» в переводе с греческого – благая весть, то есть известие о том, что счастье будет.

Пророчество сказочника Эгля, обращенное к Ассоль, – благая весть о пути в «блистательную страну, где всходит солнце и где звезды спустятся с неба, чтобы поздравить тебя с приездом». И это пророчество сбывается вопреки всем законам трехмерного мира, и это так удивительно и убедительно, как если бы человек просто взял и полетел. Финальная сцена феерии – встреча Грэя и Ассоль под сенью алых парусов (алый цвет – цвет пасхи, цвет Воскресения) – столь мощно заряжена светлым оптимизмом, так наполнена любовью к жизни и к человеку, что совершенно невозможно представить, в каких тяжких, непригодных для бытия человеческого условиях создавалась эта повесть.

Еще летом 1918 года Грин пытался убежать от голода в Москву, где еще как-то работали издательства, выходили газеты и журналы. Но и там найти средства к существованию становилось все труднее. Какое-то время они с Вержбицким кормились тем, что сбирали колосья с полей и картошку с чужих огородов. Вернулся в пустеющий Петроград. Настала зима – убийственная, ледяная. Бывшая столица той зимой походила на корабль-призрак. Пустые, занесенные неубираемым снегом улицы, темные окна, разбитые фонари, сиротливо поблескивающие из-под поземки трамвайные рельсы, по которым давно не ходили трамваи. Редкие молчаливые прохожие с исхудалыми землистыми лицами. Милицейские патрули и стрельба где-то там, в холодной темноте – то ли перестрелка милиционеров с бандитами, то ли расстрел.

«Странный, роковой город, – лишь в те месяцы почувствовал я всю магнетическую силу его притяжения, все мрачное очарование его ран, зияющих пустырями и темными громадами пустынных домов, лишенных огней, среди глыб снега и льда на заколоченных улицах. Истинную и глубокую страсть внушал он». Так через четыре года напишет Грин о столице Союза коммун Северной области (наименование Петрограда на языке военного коммунизма) в рассказе «Тифозный пунктир».

Зиму Грин пережил в общежитии Дома союзов деятелей художественной литературы (так на советско-канцелярском языке называли писателей). Ближе к лету был призван в Красную армию (на основании постановления Комиссариата по военным делам Петрограда и Петроградской губернии «О призыве лиц, не эксплуатирующих чужого труда») и в сентябре направлен в Витебск, в роту связи. В его вещмешке уже лежала тогда пачка листков с черновиками будущих «Алых парусов». Из Красной армии в марте 1920 года Грин бежал – так же, как из армии царской. Не миновать бы ему расстрела за дезертирство, но, к счастью для себя и для литературы, по дороге Грин тяжело заболел. Подозрение на туберкулез, санитарный поезд, отпуск по болезни, Петроград, Боткинские бараки. В апреле вышел из больницы – и через несколько дней свалился вновь, на этот раз в тифу. Тиф, косивший петроградцев тысячами, пощадил Грина: через месяц он пошел на поправку.

И снова жизнь в опустелом голодном городе – все то, что прекрасно будет им описано в начале рассказа «Крысолов»: «Я спал на полу и диванах, на кухонной плите и на пустых ящиках, на составленных вместе стульях и однажды даже на гладильной доске. За это время я насмотрелся на множество интересных вещей, во славу жизни, стойко бьющейся за тепло, близких и пищу. Я видел, как печь топят буфетом, как кипятят чайник на лампе, как жарят конину на кокосовом масле и как воруют деревянные балки из разрушенных зданий».

Летом 1920 года Грину как писателю удалось поселиться в Доме Искусств – удивительной писательской коммуне меж Невским, Мойкой и Большой Морской. Дом Искусств был организован по инициативе Горького; здесь советская власть – Петросовет и Наркомпрос – давала литераторам жилье и скудный паек и возможность выжить. Здесь перемогала смертоносное время вся русская литература, от Блока до Шкловского и от Амфитеатрова до Эйхенбаума.

В Доме Искусств, в темной пустой комнатенке с железной кроватью, кухонным столом и печкой-буржуйкой, была дописана феерия «Алые паруса». Из комнаты своей Грин выходил, кажется, только для того, чтобы очередной раз поссориться с соседями – писателями, поэтами, критиками, драматургами. Во всяком случае, у большинства из них остались о Грине воспоминания как о мрачном, неуживчивом, суровом человеке. Как будто все звонкое и светлое, что было в нем, впиталось в ткань его прозы, а для людей, тех, что снаружи, осталась колючая, жесткая шкура.

Но – не совсем так.

«Алые паруса» были завершены, по-видимому, в ноябре 1920-го: в начале декабря Грин читал фрагменты повести обитателям Дома Искусств. А в конце января 1921 года в его жизни совершилось еще одно чудо: на углу Невского и Садовой (при большевиках они стали называться «проспект 25-го октября» и «улица 3-го июля») он повстречал знакомую – Нину. Когда-то, в начале революции, она работала секретарем-машинисткой в редакции газеты «Петроградское эхо»; там они изредка виделись и Грин даже немного ухаживал за ней. Потом бурная эпоха разнесла их в разные стороны. И вот – столкнулись нос к носу, случайно. Он – сорокалетний угрюмый бездомный чудак с мрачноватой репутацией, и она – молодая, обаятельная, в свои 26 лет одинокая, потерявшая мужа в кровавом мраке Мировой войны. Через два месяца Нина Николаевна, урожденная Миронова, по первому мужу Короткова, стала женой писателя Грина. Его спутницей до смерти. Хранительницей памяти после смерти.