После ссылки совместное житье Гриневских становилось все более трудным и шатким, и в 1914 году их брак окончательно распался. Через четыре года Вера Павловна выйдет замуж за инженера Калицкого и счастливо проживет с ним оставшуюся жизнь. Одиночество Грина продлится несколько дольше.

Внешней причиной разрыва стало возвращение Грина к богемной жизни, его пьянство, с которым Вера Павловна не хотела и не могла более мириться. Но имелась причина незаметная для глаз, она и была главной. В Грине происходила необратимая внутренняя перемена; он становился другим человеком, чужим для Веры Павловны, непонятным ей.

Он становился чуждым и самому времени, истории. Когда-то он был деятельным, хотя и рядовым участником исторических событий; теперь великие катаклизмы, грозящие перевернуть вверх дном бытие человечества, остаются как будто невидимы для его творческого ока. Назревала всемирная катастрофа. Началась Мировая война. За ней во тьме будущего вставали страшные тени революции, войны Гражданской. Все это практически не отразилось в произведениях Грина – если не считать нескольких дежурных стихотворений, опубликованных в начале войны «с германцем», да рассказов «на военную тему», действие которых происходит в условном пространстве, лишь отдаленно напоминающем Францию или Бельгию, отнюдь не близкий русско-германский фронт. В художественном мире Грина, в Зурбагане, Лиссе, Гель-Гью не случилось ни мировых войн, ни революций. Рассказы «Загадка предвиденной смерти» (1914), «Возвращенный ад» (1915), «Капитан Дюк» (1915), «Птица Кам-Бу» (1915), «Львиный удар» (1916) и многие другие написаны так, как будто бы в истории человечества не совершилось ничего нового. Как будто бы озлобленные народы не сцепились во всеобщем смертоубийстве, как будто в грязных и вшивых окопах не вызревали семена катастрофы, грозящей уничтожить Россию.

Из его прозы уходила и Россия с ее смутной душой и надрывной судьбой, с отталкивающими притягательными приметами ее повседневной жизни – Грин становился «иностранцем в русской литературе». Но история и Россия, выброшенные из мира, созданного Грином, отыгрывались на нем самом. Он избежал мобилизации. Однако же в Петрограде, где литераторы варились в общем котле с депутатами Думы, обиженными сановниками и великосветскими фрондерами, нарастало оппозиционное напряжение. Полиция усердствовала, действуя при этом вслепую. В ноябре 1916 года политически неблагонадежный Грин был выслан из Петрограда в административном порядке за «непочтительный отзыв» о государе императоре в общественном месте. На сей раз уехал он недалеко: на станцию Лоунатйоки (ныне Заходское), что в восьмидесяти верстах от Финляндского вокзала столицы; там прожил до конца февраля.

Несложившаяся жизнь сложилась. Писательство, запои, ссылка, война… Рутина.

И вдруг космос сотрясся.

Совершилось невероятное.

Самодержавный колосс рухнул. «Россия слиняла в два, самое большее в три дня», – изумился Василий Розанов.

Революция. Грин пешком вернулся в Петроград в день свержения самодержавия – мы видели, как это происходило.

Никаких существенных изменений в его жизни поначалу не случилось. Те же журналы, те же люди вокруг. Правда, всеобщее бурление заставляло работать в лихорадочном режиме: за полгода последовало три десятка публикаций. Революция стимулирует энергию муз! Грин пытается выступить на поэтическом поприще. Стихотворение «Колокола» печатается в еженедельнике «Двадцатый век», «Обезьяна» и «Дайте» в «Новом Сатириконе». В мае эсеровская газета «Свободная Россия» (редактор Куприн) публикует его поэму «Ли» – произведение слабое до смешного, к счастью, тут же забытое читающей публикой. Было еще несколько стихотворений на революционные темы – все они ничего достойного не добавляют к творческой биографии Грина; поэтом он не стал.

Впрочем, в стихотворении «Петроград осенью 1917 года», напечатанном в той же «Свободной России», проступают черты пугающей реальности, которая скрывается в ближайшем будущем:

Скоро, ох как скоро, лавки опустеют окончательно, и двери их будут заколочены досками; колбаса превратится в бестелесный предмет мечтаний; роковая чаша будет испита до дна, и мера ее окажется куда суровее, чем можно было предвидеть.

Все нажитое десятилетиями обнулилось за полгода. Выбор: либо смерть, либо взлет, небывалый, как из пушки на Луну.

Эйфорическая Февральская революция переросла в грозную Октябрьскую; за ней последовали все мыслимые бедствия. В 1918 году Петроград провалился в бездну разрухи, голода, красного террора. Одно за другим исчезали печатные издания, а вместе с ними – средства к существованию. Закрыт за контрреволюционное направление «Новый Сатирикон», в котором Грин печатался до самого последнего момента. Из сатириконовских публикаций явствует, что плоды революции для него горьки, что ее безумная реальность вызывает у него чувство, близкое к отвращению. Но политического протеста в них нет, и исторического суда автор не совершает. Он просто не вмещается в новый послереволюционный мир, так же, как не вмещался в обывательский мир дореволюционный. Неприемлема власть, которая держится на жестокости и насилии. Николай Вержбицкий, старинный приятель Грина, вспоминал потом его слова, сказанные летом 1918 года, на пороге «красного террора»: «…В моей голове никак не укладывается мысль, что насилие можно уничтожить насилием. „От палки родится палка!“ – говорил мне один дагестанец…»[33]

А куда деваться?

Заниматься писательством теперь, в оцепенелом от голода и ужаса Петрограде, в безумном царстве военного коммунизма, невозможно. Все старое изжило себя, в новое Грину нет хода. Надежды устроиться в Москве, попытки создать вместе с другими беспартийными литераторами независимую газету «Честное слово» терпят крах. Не время для беспартийности, не время для честных речей. И это снова тупик, как двенадцать лет назад, после севастопольской тюрьмы. Только тогда ему было 25, а теперь он стоит на пороге сорокалетия.

Из безнадежных тупиков есть только один выход: вверх.

В дымном тумане Гражданской войны и разрухи Грину было видение: «Алые паруса».