Привет с Меркурия, Земля!
Сто сорок пятый день. Меркурианская Экспедиция Номер Один возобновляет связь по эфирному радио после трёхмесячного перерыва. Оператор Гиллуэй на связи.
Что ж, потерь нет! Во время Марсианской и Венерианской экспедиций моей печальной обязанностью было сообщать о потерях среди личного состава после определенного срока пребывания на планете. Пятеро на Марсе, четверо на Венере. Но здесь — пока ни одного. Для нас стало почти навязчивой идеей сохранить этот показатель. Мы все, вдесятером, намерены вернуться.
Или все вдесятером здесь и останемся, если не сумеем спасти запасы горючего. Наш склад всё еще погребен под слоем жидкой ртути, как и три месяца назад, когда я выходил на связь в прошлый раз.
Напомню, что восемь человек оказались в ловушке на вершине пирамиды, окруженной серебристым морем ртути, хлынувшей, словно при таянье ледника, с Ночной стороны. Поток подхватил наш корабль и унёс его — вместе с Карсеном и мной — на Дневную сторону, где в конце концов его и выбросило на мель.
Так мы оказались разлучены этим невероятным катаклизмом; при этом у восьмерых товарищей запас воздуха в дыхательных шлемах подходил к концу.
Кажется, я сообщал, что двигатель корабля был поврежден. Карсен лихорадочно взялся за осмотр. У него всего одна рука — вторую он потерял еще на Венере. Перед отлетом с Земли шли разговоры о том, чтобы заменить его кем-то другим. Но ценность Карсена не в руках, а в его уме и знаниях. Он знает ракетные двигатели от А до Я.
Обнаружив неисправность, он быстро принялся за работу. От меня с моей сломанной рукой пользы было немного. Причиной оказалось простое короткое замыкание в распределительной системе. И всё же человек с двумя руками, но без острого ума Карсена, возможно, не сумел бы найти эту неисправность вовремя — и спасти тех, кто остался на пирамиде.
За штурвал тоже сел Карсен, ловко орудуя рычагами одной рукой. Он поднял корабль, дал полный ход и с плеском уронил его в ртутное озеро рядом с пирамидой. Пирамида была единственным объектом на многие мили вокруг, который возвышался над этим странным металлическим морем.
Восторженно размахивая руками, восемь оказавшихся в ловушке людей спустились к уровню ртутного прибоя и бросились к кораблю. Вернее, попытались броситься. Это было нелепо даже для меня, учитывая боль в сломанной руке. Фон Целл, бежавший первым, должен был понимать, что к чему, учитывая его познания в химии. Ноги у него разъехались, как у горе-конькобежца на льду. Он рухнул плашмя, так сильно ударившись грудью, что у него перехватило дыхание. Это был второй урок: ртуть, хоть и жидкость, оказывается твёрдой, если на неё упасть. Всё равно что шлёпнуться плашмя об воду с высокой вышки.
Остальные, проявив благоразумие, понаблюдали за кульбитом фон Целла и извлекли из увиденного урок. Он осторожно поднялся на ноги, по щиколотки погрузившись в плотную жидкость. Стоило ему поднять одну ногу, чтобы сделать шаг, как другая тут же скользила назад. Сцепления не было никакого — словно на самом гладком льду. В конце концов, разозлившись, он опустился на четвереньки и пополз к кораблю. Затем ему в голову пришла идея получше; он растянулся на животе и просто заскользил вперёд. Это было похоже на катание на санях, только лёжа на мягкой подушке.
— И не стыдно в ваши-то годы! — поддел его Тарней по рации, встроенной в шлем.
Все рассмеялись.
Но смех смолк, когда остальные попробовали сделать то же самое. Когда фон Целл оказался достаточно близко, мы бросили ему канат и втащили на борт. Точно так же пришлось вылавливать и оставшихся семерых, беспомощно барахтавшихся на ртутной поверхности.
Один за другим они проходили через воздушный шлюз в кабину и срывали с себя дыхательные шлемы. Запасы кислорода в их почти опустевших баллонах были уже на исходе.
Парлетти и вовсе ввалился на борт с багровым лицом и рухнул без чувств. Он спасся в самый последний миг. Впрочем, глоток чистого кислорода быстро привел его в чувство. Капитан Этвелл и Маркерс вошли, поддерживая под руки Линга. Лицо и руки Линга покрывали волдыри — следы слишком близкого знакомства с дышащим паром драконом. Он был слаб, но мужественно улыбался. Ожоги тут же смазали мазью. Заодно Парлетти наложил шину на мою сломанную руку.
Мы все смеялись и кричали, радуясь тому, что снова оказались вместе и в безопасности. Все, кроме Суинертона. Он с грустью смотрел в иллюминатор.
— Проклятье! — проворчал он. — Этот дракон теперь погребен под слоем ртути. А я так хотел его препарировать! Новая форма жизни — на кремниевой основе вместо углеродной. Дьявол!
Что сказать — биолог до мозга костей.
— Под ртутью остался и дракон, и наш запас топлива, — напомнил капитан Этвелл.
После этих слов мы все разом посерьезнели. Без горючего у нас не было ни единого шанса покинуть планету.
Привет тебе, Марсианская Экспедиция Номер Два! Рад слышать, что у вас пока всё в порядке — благодаря нашему «первопроходству», как вы выразились. Спасибо, что так высоко нас цените.
Сто сорок шестой день.
Продолжаю изложение событий.
На следующий день, немного отдохнув, мы обсудили наше положение. Нам нужно было во что бы то ни стало достать топливо. Мы подогнали корабль к нужному месту, используя короткие импульсы дюз. Судно легко скользило по поверхности, едва оставляя след на зеркале ртутного озера. К счастью, капитан Этвелл проявил предусмотрительность и приказал Маркерсу зафиксировать координаты — как по Солнцу, так и по ландшафтным ориентирам. Мы знали, что дрейфуем в пределах пятидесяти футов от цели. Но как пробиться сквозь тридцатифутовую толщу жидкого металла?
На первый взгляд задача могла показаться простой. Ртуть — не твердое тело. Достаточно отправить человека вниз — либо в некоем подобии «водолазного костюма», либо в кессоне. Мы, разумеется, попробовали. Но вспомните, какое давление создает вода на глубине в тридцать футов. А ртуть в четырнадцать раз плотнее, и давление в ней в четырнадцать раз выше. Даже если уменьшить это значение до двух пятых, учитывая слабую гравитацию Меркурия, оно всё равно остаётся чудовищным.
Мы сварили самодельный скафандр, способный выдержать высокое давление, пустив на материал переборку между спальным отсеком и главной кабиной. Тарней вызвался пойти первым. Главной проблемой было заставить человека в скафандре погрузиться! В ртути плавает даже свинец. В конце концов мы соорудили нечто вроде шестов из поручней и буквально начали заталкивать Тарнея в глубину. Когда ртуть сомкнулась над его шлемом, Тарней закричал от боли — мы услышали его голос по радиосвязи.
Когда мы вытащили его обратно, оказалось, что его ноги зажало. Чудовищное давление просто сплющило полые штанины скафандра. Если бы металл треснул, Тарней «утонул» бы самым уникальным и ужасным образом — захлебнувшись ртутью.
На ногах у него остались обширные кровоподтёки, теперь он хромает, и это, похоже, на всю жизнь. Больше мы таких попыток не предпринимали. Обсуждали возможность создания водолазного колокола, но Линг привел сухие, безжалостные цифры: его стенки должны быть толщиной в фут. Чтобы изготовить такую махину, нужен кузнечный цех как на верфи. Об этом не могло быть и речи.
Мы молча смотрели друг на друга. Всего в тридцати футах под нами лежал запас топлива. Но с тем же успехом он мог находиться в ядре планеты. Мы понимали: добраться до него напрямую невозможно. Это было равносильно тому, чтобы попытаться нырнуть на четыреста футов под воду, не имея никакого специального снаряжения. И всё же мы обязаны его достать — иначе нам никогда не покинуть Меркурий.
Я говорю «обязаны», потому что проблема до сих пор не решена! А дата отлета — момент противостояния с Землей — наступит уже через девять дней. Возможно, нам придется прибегнуть к отчаянному средству, о котором мы думали. Попытка будет стоить жизни одному из нас.
Спасибо за сочувствие, Земля. Оно значит для нас больше, чем вы можете представить.
Сто сорок седьмой день.
Нашим следующим шагом стала разведка окрестностей ртутного озера. Мы хотели понять, с чем имеем дело. Озеро диаметром около пяти миль расположено в низине между горами Дневной стороны и замерзшими хребтами Ночной стороны. С одного края оно подступает к гребню, окаймляющему ту самую долину, откуда появился дракон. С другой стороны оно упирается в скалистое плато.
Это озеро, полное ртути, одновременно и прекрасно, и отвратительно. Его постоянно подёрнутая рябью поверхность сияет, словно мягкое серебро. Со всех сторон доносится ровный низкий гул — это озеро бьётся «волнами» о свои берега.
Парлетти считает, что на этой, не знакомой с понятием выветривания планете, вероятно, много свободной ртути. Целые озера и пруды. Когда либрация приносит жару, она испаряется. Когда же либрация приносит холод Ночной стороны, ртуть замерзает, образуя ртутные ледники.
Но, к сожалению, в нашей Сумеречной зоне она не будет ни испаряться, ни замерзать. Она просто останется здесь, пока какой-нибудь геологический сдвиг не откроет ей путь и не позволит стечь в другую низину.
Этой надеждой мы и жили последние три месяца: быть может, где-то на краю Дневной стороны расплавится свинцовая гора и откроет дорогу ртути. Теперь эта надежда угасает. А ждать мы не можем. Мы еще не приняли решение. Это на удивление трудное решение. Чтобы пояснить, в чем дело, я должен рассказать о том, чем мы занимались последние два месяца.
Когда наше ожидание только началось, капитан Этвелл предложил нам продолжить научные изыскания. Не стоит сидеть и горевать из-за затопленного запаса горючего.
Была организована исследовательская экспедиция на Дневную сторону, чтобы хоть мельком взглянуть на этот кипящий ад. В ней участвовали капитан Этвелл, Парлетти и Линг. Для этого они облачились в герметичные костюмы оснащённые охлаждающими устройствами с питанием от батарей.
Наш космический корабль причалил к пирамиде. Точнее, мы пришвартовали с помощью стальной цепи. Оттуда группа и отправилась в путь на стальном «плоту». Мы соорудили его ранее, когда исследовали озеро. С помощью вёсел плот развивал удивительную скорость, скользя, как пробка, по маслянисто-гладкой поверхности жидкого металла.
Добравшись до берега у Дневной стороны, группа преодолела береговой гребень и прошла пешком тридцать миль. Странная это была экспедиция. Они обходили стороной бурлящие лужи расплавленного свинца, висмута, олова и кадмия. Дальше всё тонуло в ослепительном сиянии гигантского Солнца, находящегося всего в тридцати миллионах миль отсюда.
Впереди простирались металлические горные пики, равнины и уступы — раскалённые и сверкающие, словно выкованные в гигантской кузнице. Это было похоже на модель мира, созданную из металла каким-то мастером-гигантом. Пары металлов закручивались спиралями в ослепительном небе. Было ярко и жарко, как внутри электропечи. Абсолютно сухо и полностью лишено жизни.
Нет, не совсем лишено: вдалеке они увидели двух жутких кремниевых драконов, величественно парящих в вышине. Как они живут и чем питаются в этом уголке ада — ужасающая загадка. В будущем биологам предстоит посвятить изучению этого вопроса всю свою жизнь.
А еще они видели мираж. Поразительно чёткая, детализированная картина, возникшая из-за преломления солнечных лучей атмосферой, насыщенной металлическими парами. На ней был виден бескрайний расплавленный океан, простиравшийся до самого горизонта, с «барашками» из брызг металла медного цвета. Ни одно творение человеческих рук не смогло бы выдержать плавания по этим бурным волнам — более неистовым, чем любой земной тайфун. Замените воду и воздух на жидкометаллические валы и ветер из паров металла — и вы получите силу, способную раздавить линкор как яичную скорлупу.
Мираж давал возможность беглым взглядом увидеть то, что простиралось дальше, на тысячи миль вглубь Дневной стороны, освещаемой прямыми лучами Солнца. Блеск был таким невыносимым, что глазам было больно даже сквозь темные стекла защитных визоров.
Они повернули назад, когда температура снаружи достигла 300 градусов по Фаренгейту[1]. Системы охлаждения начали сбоить. Жар почвы пробивался даже сквозь вакуумные подошвы. Каждый потерял по пять фунтов веса с потом.
— Оно того стоило, — сказал капитан Этвелл. — Такого зрелища не увидишь ни на одной другой планете.
Маркерс просит передать следующую информацию: в любую минуту на Земле может начаться магнитная буря, спровоцированная вспышками на Солнце. В ближайшие 24 часа полярные сияния на Земле будут особенно яркими. Маркерс предлагает выключить освещение во всех городах, оказавшихся в радиусе действия бури, чтобы насладиться зрелищем. Во время войн прошлого века в городах, где отключали свет, можно было увидеть незабываемые световые шоу.
Сто сорок восьмой день.
Капитан Этвелл также совершил исследовательскую вылазку на Ночную сторону в сопровождении Суинертона и фон Целла.
На этот раз батарейные блоки их костюмов были подключены к нагревательным спиралям. И они им очень пригодились. Температура падала всё ниже и ниже. В тридцати милях от границы она опустилась до 200 градусов ниже нуля[2]. А дальше, там, где лучи Солнца не показывались на протяжении невообразимых эонов, она, должно быть, приближается к абсолютному нулю — более чем к 500 градусам по Фаренгейту ниже нуля[3].
Там, под покровом вечной Ночи, все было припорошено белым «снегом» — замерзшими газами. Вдалеке текли медленные потоки жидкого воздуха и испарялись, превращаясь в пар. Именно отсюда Дневная сторона получает постоянную подпитку своей атмосферы. По сути, с Ночной стороны на Дневную дует постоянный «пассат» — подобно земным пассатам, возникающим из-за циркуляции арктических и экваториальных ветров.
Фон Целл довольно поэтично описал открывшуюся перед ними картину. Вечная ночь. Яркие звезды, точно самоцветы на иссиня-черной драпировке космоса. Земля, Венера и Марс — все были видны на небосводе. Марс висел низко, отливая гранатовым блеском. Земля располагалась выше — прекрасная голубая звезда. Венера сияла так ярко, что они поначалу приняли её за еще одну луну Меркурия — помимо той, что открыл Маркерс. Венера, если смотреть на неё с Меркурия, — самая яркая планета, какую только можно увидеть в системе. Заметили они и луну Маркерса — он назвал её Фаэтоном; она прочертила по небу быструю дугу, словно в поисках Солнца.