А в лагере в это время бушевал шторм. Нет, не снаружи, там, за стенами, ноябрьская ночь была тиха и холодна, лишь изредка налетал порыв ветра, швыряя в окна пригоршни колючего снега. Шторм бушевал в душе Викинга.

После утех с Ольгой он не спал. Лежал в темноте, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри него разрастается странная, гнетущая пустота. Что-то было не так. Какое-то смутное, липкое предчувствие беды, которое он не мог ни понять, ни прогнать. Ольга, утомлённая, спала рядом, её дыхание было ровным и тихим. Он смотрел на её расслабленное, безмятежное лицо, на разметавшиеся по подушке светлые волосы, и не чувствовал ничего. Ни нежности, ни желания. Только холод.

Он поднялся, стараясь не шуметь. Натянул брюки, свитер, сунул ноги в ботинки. Накинул куртку и вышел в коридор. Ему нужно было поговорить с Дмитрием. Не для того, чтобы извиняться, Викинг никогда и ни перед кем не извинялся. А для того, чтобы поставить точку. Объяснить ему, спокойно и рационально, почему он поступил так, а не иначе. Почему Паша и Яна были отправлены к Беловой. Почему Аня была отправлена к Беловой. Почему это было необходимо. Он надеялся, что Дмитрий, остыв, сможет его понять. И, возможно, они смогут договориться. Дмитрий был ценным кадром. Сильным, упрямым, умелым. Такими не разбрасываются.

Он поднялся на четвёртый этаж, в конец коридора. Дверь в комнату Дмитрия была приоткрыта. Изнутри не доносилось ни звука. Викинг нахмурился и толкнул дверь. Она с тихим скрипом распахнулась.

В комнате было темно и пусто. Ледяной ноябрьский воздух гулял сквозняком из приоткрытого окна. Кровать была аккуратно застелена. Вещей Дмитрия не было. В углу, на полу, валялась окровавленная тряпка и стояла миска с розоватой водой. И больше ничего. Словно человека здесь никогда и не было.

Викинг стоял на пороге, и чувствовал, как внутри у него всё холодеет. Он прошёл в комнату, огляделся. Ни вещей, ни следа. Только кровь на полу и эта проклятая пустота.

Он резко развернулся и вышел в коридор. Его шаги гулко отдавались в тишине спящего общежития. Он прошёл дальше по этажу и остановился у следующей двери. Комната Дениса. Он толкнул её, не заперта. Внутри было так же пусто. Кровать застелена, вещи исчезли. Только на столе осталась забытая кружка с засохшим чаем на дне.

Он двинулся дальше. Комната Елены и Матвея. Пусто. Комната Сергея. Пусто. Комната Никиты, та же картина. Только на подоконнике лежал одинокий кошачий волос, блеснувший в лунном свете. Комната Карины и Егора. Пусто. Двери распахнуты, везде одно и то же, следы спешных, но аккуратных сборов. Они не просто исчезли. Они сбежали. Все. Организованно. Продуманно.

Викинг остановился посреди пустого, тёмного коридора. Тишина давила на уши. Он медленно переваривал увиденное. Они ушли. Ушли все. Дмитрий и его люди. Они растворились в ночи, как крысы с тонущего корабля. А он, Викинг, который всегда всё знал и всё контролировал, узнал об этом последним.

Его лицо было спокойным, даже слишком спокойным. Только глаза изменились. Они превратились в две ледяные, бездонные пустоты, в которых не было ничего, кроме холодного, расчётливого бешенства. Это было страшнее любой истерики, любого крика. Его голос, когда он заговорил сам с собой, стал тихим и свистящим, как лезвие ножа, вынимаемое из ножен.

— Как? Как они смогли уйти? Кто им помог?

Он перебирал в голове всех, кто мог это сделать. Илья? Нет, Илья был его тенью, его правой рукой, он не мог предать. Соколов? Туповат для такой многоходовки. Кто-то из его людей? Возможно. Но кто?

И тут картинка сложилась в его мозгу мгновенно, как разбитое зеркало, осколки которого вдруг встали на свои места. Ольга. Она была там, в его комнате, когда он избивал Дмитрия. Она видела его слабость. Она видела его гнев. Она видела его триумф, который теперь обернулся крахом. И она, со своей бабьей хитростью, со своим вечным недовольством, могла решить, что он зарвался. Что пора сменить сторону, прихватив с собой тех, кто мог быть ей полезен. Она была слишком умна. Слишком самостоятельна. Он сам сделал её такой. Сам дал ей силу, дал ей власть, дал ей место рядом с собой. И вот как она ему отплатила.

Ярость, которая до этого была холодной и расчётливой, вдруг плеснула в голову расплавленным свинцом. Он не помнил, как бежал обратно по коридору, как ворвался в их комнату. Ольга спала, свернувшись калачиком под одеялом, её лицо было спокойным и безмятежным. Он набросился на неё, ухватил за плечи, стал трясти, вырывая из сна.

— Ты… — выдохнул он, сжимая пальцы до боли. — Это ты их выпустила. Ты, сука! Ты помогла им сбежать!

Ольга распахнула глаза, полные ужаса и непонимания. Она ещё не до конца проснулась, не понимала, что происходит, почему он трясёт её, почему его лицо искажено такой злобой.

— Что? Что случилось? — её голос дрожал. — Нет! Я не… Я спала! Я ничего не делала!

— Лжёшь! — взревел он, и его голос эхом разнёсся по комнате. Его лицо исказилось гримасой ярости, сделав его неузнаваемым, звериным. — Ты была последней, кто их видел! Ты всё знала! Ты хотела его с самого начала! Ты пожалела этого щенка! Решила, что я проиграл? Решила поиграть в свою игру, дрянь⁈

Он схватил её за плечи и с силой толкнул. Она, не удержавшись на ногах, отлетела назад и с глухим стуком ударилась спиной о холодную бетонную стену. Острая боль пронзила позвоночник, заставив её вскрикнуть.

— Викинг, опомнись! — закричала она, прижимаясь к стене. — Я не знаю, о чём ты! Я спала! Клянусь тебе!

Но он уже ничего не слышал. Густая, багровая пелена гнева застилала ему глаза, заглушая голос разума. Он видел перед собой не женщину, с которой делил постель, с которой строил планы, которой дал власть и защиту. Он видел предательницу. Врага. Причину своего унижения. И он хотел только одного — уничтожить её.

Он ударил её. Наотмашь, тыльной стороной ладони, по лицу. Голова Ольги дёрнулась в сторону, ударилась о стену. Из разбитой губы брызнула кровь, заливая подбородок и его руку. Она рухнула на пол, но тут же, инстинктивно, попыталась подняться, опираясь на дрожащие, ослабевшие руки.

— Я… не предавала… тебя… — прошептала она, глядя на него снизу вверх. Губы её дрожали, из разбитой раны текла кровь. В её глазах, полных слёз и боли, ещё теплилась слабая, угасающая надежда, что он одумается. Что он увидит правду. Что это какая-то чудовищная ошибка.

Но он не одумался. Он подскочил к ней, схватил за волосы, наматывая их на кулак, и с силой рванул вверх, заставляя её поднять голову. Она вскрикнула от резкой, пронзительной боли в корнях волос, слёзы брызнули из глаз.

— Ты думала, что умнее меня? — шипел он, наклоняясь к её лицу, брызгая слюной. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало её кожу. Его глаза, обычно холодные и расчётливые, сейчас горели безумным, животным огнём. — Думала, что сможешь меня обмануть, тварь? Ты — никто! Пустое место! Я дал тебе всё — кров, еду, защиту, власть! А ты… ты, грязная шлюха, отплатила мне предательством!

Он снова ударил её. На этот раз кулаком в живот, снизу вверх. Ольга захрипела, сложилась пополам, из горла вырвался сдавленный, булькающий стон. Весь воздух разом вышел из её лёгких. Она упала на бок, пытаясь свернуться в клубок, инстинктивно прикрывая голову руками. Но он не дал ей такой возможности. Он пинал её ногами, по спине, по рёбрам, по бёдрам, по рукам, которыми она пыталась закрыться. Каждый удар его тяжёлого ботинка сопровождался глухим, утробным звуком и её коротким, задушенным вскриком, который с каждым разом становился всё тише и слабее.

— Дрянь! — рычал он, не останавливаясь. — Я тебя из грязи поднял! Из ничего сделал! Ты должна была быть благодарна! Ты должна была молиться на меня!

Он наклонился, схватил её за шиворот, за ворот его же рубашки, которая была на ней, приподнял её обмякшее, безвольное тело и с размаху ударил головой об пол. Раздался глухой, тошнотворный стук. Тело Ольги обмякло окончательно, руки безвольно раскинулись в стороны, пальцы чуть подёргивались. Глаза закатились, оставив только белки с лопнувшими капиллярами. Из уголка рта, из разбитых губ, из носа потекла тонкая струйка крови, смешиваясь с пылью на полу.

Викинг выпрямился, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, как кузнечные меха. Он стоял над её бесчувственным, окровавленным телом, и бешенство в его глазах постепенно сменялось холодной, брезгливой пустотой. Он пнул её безвольную руку носком ботинка. Никакой реакции. Рука просто откатилась в сторону. Жива или нет, ему было уже всё равно. Она сделала свой выбор. Теперь это его не касалось.

Он поправил воротник свитера, одёрнул его, стряхнул невидимую пылинку. Затем, перешагнув через её ноги, как через груду мусора, вышел в коридор. Его голос, усиленный гулким эхом пустой лестничной клетки, разнёсся по всему лагерю, заставив вздрогнуть даже часовых на вышках:

— Соколов! Поднимай всех! Грузовики! Живо! Мы их догоним!

Лагерь наполнился топотом ног, лязгом оружия, рёвом прогреваемых моторов, отрывистыми командами. Охота началась. А Ольга осталась лежать на холодном полу, в луже собственной крови, в полной тишине и темноте, всеми забытая и брошенная. Только где-то далеко, за стенами, выла собака, словно оплакивая её судьбу.

* * *

Гараж гудел, как растревоженный улей. В тусклом, дрожащем свете нескольких керосиновых ламп, развешанных на стенах, метались тени людей. В воздухе стоял тяжёлый запах бензина, машинного масла, прогретых моторов и сырого, морозного воздуха, врывавшегося сквозь распахнутые настежь ворота. Два грузовика, старые, но надёжные «Уралы» с брезентовым верхом, стояли посреди гаража, и вокруг них суетились бойцы Соколова. Кто-то проверял давление в шинах, кто-то заливал бензин из канистры, кто-то закидывал в кузов ящики с оружием и боеприпасами. Лязг металла, отрывистые команды, мат, всё смешалось в единый, тревожный гул.

Викинг стоял у верстака, заваленного инструментами и промасленной ветошью. Перед ним на грязном бетонном полу была расстелена потрёпанная карта местности, исчерченная карандашными пометками и красными кружками. Он был в своей неизменной кожаной куртке, на поясе кобура с пистолетом, через плечо автомат. Его лицо, освещённое неровным светом лампы, казалось высеченным из камня. В глазах горел холодный, расчётливый огонь.

Перед ним стояли Илья и Соколов. Илья, прислонившись спиной к холодной бетонной стене, был бледен, под глазами залегли глубокие тени. Он молчал, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то в сторону, избегая прямого взгляда Викинга. Соколов, коренастый, с вечно недовольным выражением лица, хмурился и нервно теребил ремень автомата, висевшего на плече.

— Значит, так, — нарушил общий гул Викинг. Его голос, негромкий, но полный стали, перекрыл шум гаража, и все, кто был рядом, невольно притихли. — У нас сбежали десять человек. Дмитрий и вся его группа. Плюс двое из новеньких — Диана и её брат Роман. Они ушли ночью, организованно, прихватив с собой только самое необходимое. Кто-то им помог. Кто-то из наших. С этим я разберусь позже. Сейчас главное найти их.

Он перевёл взгляд на Илью. Тот стоял, по-прежнему глядя в сторону, но при этих словах чуть вздрогнул.

— Илья, — произнёс Викинг, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Ты поедешь на ферму. Проверишь, не вернулись ли они туда. Возьми двоих бойцов. Если они там, не вступай в бой, просто наблюдай и доложи. Если их там нет, возвращайся немедленно. Всё ясно?

Илья медленно поднял голову и встретился взглядом с Викингом. В его глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на страх, но он тут же взял себя в руки. Он знал, куда на самом деле поехали беглецы. Знал, что на ферме их нет. Но он не посмел возражать. Не посмел даже задать вопрос.

— Ясно, шеф, — ответил он ровным, бесцветным голосом. — Сделаю.

Он оттолкнулся от стены и, не говоря больше ни слова, направился к одному из грузовиков. Его спина была прямой, но в походке чувствовалась какая-то обречённость. Викинг проводил его взглядом, и в его глазах на секунду мелькнула тень подозрения. Но он отогнал её. Сейчас не время. Он разберётся с этим позже.

Он перевёл взгляд на Соколова. Тот переминался с ноги на ногу, но взгляд его был цепким, внимательным.

— Что думаешь, Соколов? — спросил Викинг. — Куда они могли двинуться? У них нет другого убежища. Ферма сгорела. В лесу им долго не протянуть — ноябрь, холод, заражённые. Куда?

Соколов нахмурился, потёр щетинистый подбородок, потом сплюнул на бетонный пол.

— Есть одна мысль, шеф, — произнёс он наконец. — Бункер. Беловой. Дмитрий всё время искал свою бабу. Эту, как её… Аню. А мы её как раз к Беловой и отправили. Если он каким-то образом узнал про бункер… если ему кто-то рассказал… он мог рвануть туда. За ней. Больше-то некуда.

Викинг медленно кивнул. Эта мысль уже приходила ему в голову. Дмитрий был одержим поисками Ани. Если он узнал, где она, его ничто не остановит. Ни холод, ни заражённые, ни сломанные рёбра. Он пойдёт до конца.

— Согласен, — сказал он. — Это единственное логичное направление. Больше им идти некуда. Значит, едем к бункеру.

Он наклонился, поднял с пола карту, сложил её и сунул во внутренний карман куртки. Затем выпрямился и окинул взглядом гараж. Люди уже заканчивали приготовления. Моторы грузовиков урчали, выбрасывая в морозный воздух клубы сизого дыма.

— Соколов, бери своих людей. Выезжаем немедленно. Я еду с вами. Если они там, мы их возьмём. Живыми или мёртвыми. Мне плевать.

— Понял, шеф, — кивнул Соколов, и в его глазах загорелся азартный огонёк. — Сделаем.

Он развернулся и рявкнул на своих бойцов, подгоняя их. Викинг ещё мгновение постоял, глядя на суету вокруг. Его пальцы сжались в кулаки. Он найдёт их. Всех. И тогда они пожалеют, что родились на свет. Особенно та, кто их предал. Ольга. Если она ещё жива, когда он вернётся, он закончит то, что начал.

Он развернулся и широким, решительным шагом направился к головному грузовику. Запрыгнул в кабину, захлопнул дверь. Гараж наполнился рёвом моторов, и два грузовика, один за другим, выехали в холодную, предрассветную мглу, оставляя за собой только клубы выхлопных газов и привкус надвигающейся беды.

* * *

Грузовики мчались сквозь предрассветную мглу, разрывая тишину спящего леса рёвом моторов. Фары выхватывали из темноты голые, чёрные стволы деревьев, припорошённые первым, ещё робким снегом. Ветви, покрытые инеем, царапали брезентовый верх кузова, словно костлявые пальцы зомби, пытающиеся остановить погоню. Но Викинг не сбавлял скорости. Он сидел в кабине головного грузовика, рядом с Соколовым, который молча крутил руль, и смотрел вперёд, на убегающую в темноту дорогу.

В кабине было холодно, несмотря на работающую печку. От дыхания поднимался лёгкий пар. Пахло бензином, табаком и напряжением. Соколов изредка бросал косые взгляды на Викинга, но молчал, понимая, что сейчас лучше не лезть с разговорами.

Вдруг Викинг подался вперёд, вглядываясь в дорогу.

— Стой, — резко сказал он. — Притормози.

Соколов сбавил скорость, и грузовик, взвизгнув тормозами, остановился. Второй грузовик, который ехал следом, чуть вильнул, притормаживая рядом.

Викинг распахнул дверь и спрыгнул на мёрзлую, усыпанную хвоей землю. Он подошёл к обочине и присел на корточки, вглядываясь в снег. Соколов последовал за ним, на ходу доставая фонарик. Луч света выхватил из темноты чёткие, глубокие следы протектора. Свежие. Совсем свежие. Они вели в ту же сторону, куда ехали и они, к бункеру.

— Они, — выдохнул Соколов, и в его голосе прозвучало торжество. — Трейлер. Прошёл здесь не больше часа или двух назад. Снег ещё не успел запорошить.

Викинг выпрямился. Его лицо в свете фонаря было холодным и сосредоточенным. В глазах горел мрачный огонь удовлетворения.

— Значит, мы были правы, — произнёс он. — Они едут к бункеру. К Беловой. Ну что ж, тем лучше. Там мы их и возьмём. Поехали. Жми на газ.

Они вернулись в кабину. Грузовики взревели и рванули с места, набирая скорость. Викинг снова уставился в темноту за лобовым стеклом, но теперь в его молчании было что-то другое. Не просто сосредоточенность, а какая-то мрачная, внутренняя работа мысли.

— Знаешь, Соколов, — заговорил он наконец, не поворачивая головы. Его голос звучал глухо, почти задумчиво. — Я ведь всё для них делал. Для всех. Для этих людей. Я построил этот лагерь из ничего. Из руин и дерьма. Я дал им стены, крышу над головой, еду, тепло, защиту. Я дал им порядок в этом обезумевшем мире. Я дал им шанс выжить, когда вокруг все умирали. А они… они этого не оценили.

Соколов молчал, глядя на дорогу. Он знал, что Викингу сейчас не нужен собеседник. Ему нужен был слушатель.

— Этот Дмитрий, — продолжил Викинг, и в его голосе прорезалась горечь. — Я ведь его предупреждал. Я говорил ему: не лезь, это не твоё дело. Я объяснял ему правила. Но нет, он решил, что он умнее. Что его мораль, его принципы важнее выживания. Он пришёл в мой кабинет и потребовал ответа, словно мы были на равных. Глупец. В этом мире нет равных. Есть сильные и слабые. Есть те, кто принимает решения, и те, кто их выполняет. Или умирает.

Он замолчал, глядя на мелькающие за окном деревья. Соколов молча крутил руль, не произнося ни слова.

— Я не злодей, Соколов, — снова заговорил Викинг, и в его голосе прозвучала странная, почти усталая интонация. — Я реалист. Я вижу мир таким, какой он есть, а не таким, каким его хотелось бы видеть. В этом мире нет места слабости, сантиментам, жалости. Всё это пережитки прошлого, которые тянут нас на дно. Я пытался объяснить им это. Пытался показать им путь. Но они предпочли остаться слепыми. Они выбрали свою правду, а не мою. И теперь они заплатят за это.

Он повернулся к Соколову, и в его глазах, освещённых тусклым светом приборной панели, горел холодный, непоколебимый огонь убеждённости.

— Я прав, Соколов. Я всегда прав. Потому что я делаю то, что необходимо. То, что никто другой не осмелится сделать. Я — порядок в этом хаосе. Я — закон. И те, кто идёт против меня, идут против самого порядка. Они сеют хаос. А хаос нужно уничтожать. Без жалости. Без сомнений.

Он снова отвернулся к окну. В кабине воцарилась тишина, нарушаемая только рёвом мотора и шумом ветра за бортом. Соколов молчал. Он слышал эти речи не в первый раз. Он знал, что Викинг искренне верит в каждое своё слово. Верит в свою миссию, в свою правоту, в свою исключительность. И эта вера делала его опаснее любого оружия.

Грузовики мчались сквозь ночь, приближаясь к бункеру. Впереди, в серой предрассветной мгле, уже угадывались очертания трёх сухих сосен на пригорке, тех самых, о которых говорил Илья. Викинг заметил их и хищно улыбнулся.

— Почти на месте, — сказал он. — Готовь людей, Соколов. Скоро мы встретим наших беглецов. И я лично посмотрю в глаза Дмитрию, когда он поймёт, что проиграл. Снова. И на этот раз окончательно.

* * *

Белова отступила в сторону, пропуская их внутрь. Её глаза за толстыми линзами очков скользнули по избитому лицу Дмитрия, по его окровавленной одежде, по Денису, стоявшему рядом с каменным лицом. Она не задавала лишних вопросов, люди Викинга редко отличались опрятностью и хорошими манерами.

— Заносите материал, — сухо сказала она. — В блок «С». И побыстрее, у меня нет времени на…

Договорить она не успела. Денис сделал неуловимое движение, и в его руке блеснул пистолет. Холодное дуло упёрлось Беловой прямо в лоб. Она замерла, её глаза расширились за стёклами очков, но она не вскрикнула, не отшатнулась. Только побледнела ещё больше, став похожей на восковую фигуру.

— Тихо, — процедил Денис. — Без глупостей. Веди нас к Ане. И к детям. Паше и Яне. Живо.

— Вы… вы не от Викинга, — прошептала Белова, и в её голосе прозвучало не столько обвинение, сколько холодная констатация факта. — Кто вы? Что вам нужно?

— Нам нужны наши люди, — прохрипел Дмитрий, опираясь на плечо Дениса. Его здоровый глаз горел мрачным огнём. — Веди. Или ты труп.

Белова несколько секунд смотрела на них, словно изучая под микроскопом. Затем медленно кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Идите за мной. Но вы совершаете ошибку. Вы не понимаете, что я здесь делаю. Я не враг вам. Я пытаюсь спасти человечество.

— Заткнись и иди, — оборвал её Денис, подталкивая стволом в спину.

Они двинулись по длинному, гулкому коридору бункера. Стены из серого бетона, испещрённые трещинами и пятнами сырости, давили на сознание. Под потолком мерно гудели лампы дневного света, заливая всё вокруг безжизненным, стерильным сиянием.

Белова подвела их к массивной стальной двери с надписью «Блок С». Она набрала код на панели, и дверь с тихим шипением отъехала в сторону. Они вошли в просторное помещение, уставленное стеклянными боксами. Внутри, в этих прозрачных клетках, находились люди. Вернее, то, что от них осталось.

Аня была там. Она стояла у одного из боксов, с планшетом в руках, и что-то записывала. Услышав шаги, она обернулась. Её взгляд упал на Дмитрия, избитого, окровавленного, едва стоящего на ногах, опирающегося на плечо Дениса. Её лицо в один миг побелело, как полотно. Глаза расширились от ужаса и боли. Планшет выпал из её ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на бетонный пол.

— Дима… — прошептала она, и её голос дрогнул. — Господи… что они с тобой сделали?

Она бросилась к нему, но Денис остановил её жестом.

— Потом, Аня. Сейчас не время. Где Паша и Яна?

— Они здесь, — Аня указала дрожащей рукой на соседние боксы. — Они ещё не заражены. Я уговорила Белову пока не трогать их. А вот… вот он.

Она кивнула в сторону третьего бокса. Дмитрий перевёл взгляд и увидел его. Пожилой мужчина, дядя Дианы. Он стоял, вцепившись побелевшими пальцами в решётку, но это был уже не человек. Его кожа приобрела серый, землистый оттенок, глаза стали мутными, подёрнутыми белесой плёнкой. Из горла вырывалось низкое, утробное рычание. Он был обращён.

Дмитрий сжал зубы. Диана. Она ждала там, в трейлере, надеялась увидеть дядю живым. А он… он уже не живой. Эта мысль ударила его сильнее, чем боль в сломанных рёбрах.

Белова, видя, что они отвлеклись, вдруг встрепенулась. Её глаза загорелись лихорадочным, безумным огнём. Она сделала шаг вперёд, простирая к ним руки.

— Вы не понимаете! — закричала она, и её голос сорвался на истерический визг. — Вы не имеете права! Я почти нашла антидот! Ещё немного, ещё несколько опытов, и я смогу обратить процесс! Я смогу вернуть их! Вернуть всех! И свою дочь! Вы не можете просто так всё разрушить! Это мой шанс! Мой единственный шанс!

Денис, не отрывая от неё пистолета, покачал головой. Его лицо было холодным и бесстрастным.

— Нам он не нужен, — отрезал он. — Твой антидот. Ты не лечишь, ты калечишь. И убиваешь. Мы забираем своих и уходим. А ты останешься здесь, со своими опытами. И со своей совестью. Если она у тебя ещё есть.

Он кивнул Дмитрию. Тот, превозмогая боль, двинулся к боксам. Аня уже открывала замки. Паша и Яна, бледные, испуганные, выскочили наружу и прижались к Ане, дрожа всем телом. Они были свободны.

— Уходим, — скомандовал Денис. — Быстро.

Они двинулись обратно по коридору. Белова осталась стоять посреди блока «С», одна, среди своих стеклянных клеток. Её плечи тряслись, из глаз текли слёзы, но она не издавала ни звука. Только смотрела им вслед пустым, остановившимся взглядом. Её мир рушился, а она ничего не могла с этим сделать.

* * *

Они вышли наружу. Холодный, морозный воздух обжёг лица, заставил поёжиться. Серый рассвет уже окрасил верхушки голых деревьев в бледно-розовые тона. У входа в бункер их ждали остальные. Диана, увидев, что дяди среди спасённых нет, всё поняла. Её лицо исказилось болью, но она не закричала, не заплакала. Только закрыла лицо руками и отвернулась, пряча слёзы. Роман обнял её за плечи.

— Быстрее в трейлер! — крикнул Денис. — У нас мало времени!

Они начали забираться внутрь. Дмитрия, который совсем ослаб, практически внесли на руках. Аня села рядом с ним, держа его за руку и не в силах отвести взгляд от его изуродованного лица. Паша и Яна, прижавшись друг к другу, забились в угол. Карина и Егор сидели молча, держась за руки.

Денис, Роман, Сергей и Матвей ещё были снаружи, у дверей трейлера, проверяя, все ли на месте. И в этот момент из-за поворота, из леса, вынырнули два грузовика. Они резко затормозили, подняв клубы снежной пыли. Из кабин начали выпрыгивать вооружённые люди. Викинг.

— Ложись! — заорал Денис, падая на землю.

Прогремели первые выстрелы. Пули засвистели над головой, впиваясь в борт трейлера, выбивая щепки и оставляя рваные дыры в металле. Сергей, укрывшись за колесом, открыл ответный огонь. Роман, прижавшись к земле, стрелял из пистолета, стараясь прикрыть отход остальных.

Матвей замешкался. Он помогал Елене забраться внутрь и на секунду оказался на открытом пространстве. Пуля нашла его. Он вскрикнул, схватился за грудь и начал оседать на землю. Елена, увидев это, закричала так, что её крик перекрыл шум выстрелов.

— Матвей! Нет!

Денис, не раздумывая, бросился к брату. Пули свистели вокруг, вздымая фонтанчики снега у его ног. Он схватил Матвея за ворот куртки и, напрягая все силы, поволок его к трейлеру. Сергей и Роман, прикрывая их, вели яростный огонь, не давая людям Викинга подойти ближе.

— Сдавайтесь! — раздался усиленный эхом голос Викинга. — Вам некуда бежать! Сдавайтесь, и я сохраню вам жизнь!

Денис, не обращая внимания на его слова, затащил брата в трейлер. Елена тут же бросилась к нему, пытаясь остановить кровь, льющуюся из раны на груди. Матвей был бледен, его дыхание было слабым и прерывистым.

— Заводи! — крикнул Денис Никите, он был за рулём. — Уезжаем!

Двигатель взревел. Трейлер дёрнулся и начал медленно разворачиваться. Сергей и Роман, отстреливаясь, запрыгнули внутрь на ходу. Дверь захлопнулась. Пули продолжали стучать по бортам, но трейлер уже набирал скорость, уходя в лес.

И в этот момент из леса, со стороны, откуда они только что приехали, вышла толпа. Мертвецы. Их были десятки, может, сотни. Они шли медленно, покачиваясь, издавая утробное, голодное рычание. Их привлёк шум выстрелов, запах крови, суета живых. Они двигались прямо на грузовики Викинга, отрезая путь к уезжавшим беглецам.

Соколов, увидев это, выругался.

— Шеф! У нас гости!

Викинг обернулся. Его лицо исказилось яростью. Он перевёл взгляд на удаляющийся трейлер, потом на приближающуюся орду. Выбор был очевиден.

— Отходим! — рявкнул он. — В машины! Живо!

Люди Викинга, прекратив стрельбу, начали спешно забираться в грузовики. Моторы взревели, и машины, разворачиваясь, поехали прочь, оставляя за собой только клубы снежной пыли и наступающую орду заражённых.

Трейлер, подпрыгивая на ухабах, мчался сквозь лес, унося своих пассажиров прочь от бункера, прочь от Викинга, прочь от смерти, которая только что дышала им в спину. Внутри было тихо, только слышалось прерывистое, слабое дыхание раненого Матвея да тихие всхлипы Елены, склонившейся над ним. Дмитрий, бледный как смерть, лежал на своей импровизированной койке, держа Аню за руку. Он нашёл её. Он спас её. Остальное было неважно. Пока неважно.

* * *

Сознание возвращалось к Ольге толчками, рывками, словно она всплывала из чёрной, ледяной глубины, где не было ни света, ни времени, ни надежды. Сначала появилась боль. Тупая, всеобъемлющая, пульсирующая во всём теле, в каждой клеточке, в каждом нерве. Особенно сильно болела голова, словно в неё забили раскалённый гвоздь, который теперь медленно вращался, разрывая мозг изнутри. И спина, на неё, казалось, надели корсет из колючей проволоки, который впивался в кожу при малейшем движении. Рёбра ныли, отзываясь острой вспышкой при каждом вдохе.

Потом вернулся слух. Тишина. Глубокая, могильная, всепоглощающая тишина. Не было слышно ни обычного гула лагеря, голосов, шагов, лязга посуды на общей кухне, ни шагов в коридоре. Только где-то далеко, за стенами, завывал ветер, и этот вой казался ей единственным живым звуком в мёртвом мире.

Она с трудом разлепила веки. Ресницы слиплись от запёкшейся, густой крови, и ей пришлось приложить усилие, чтобы открыть глаза. В комнате было темно, только слабый, призрачный лунный свет проникал сквозь грязное, заиндевевшее окно, рисуя на полу бледные, дрожащие квадраты. Она лежала на том же месте, где он её оставил, на холодном, жёстком бетонном полу, в неестественной, скрюченной позе. Холод пробирал до костей, проникал сквозь тонкую ткань рубашки, заставляя всё тело дрожать. Она попыталась пошевелиться и застонала от острой, пронзительной боли в рёбрах. Наверное сломаны. Как минимум одно, а может, и больше.

С огромным трудом, цепляясь дрожащими, ослабевшими пальцами за холодную, шершавую стену, она сумела сесть, а потом, после нескольких мучительных попыток, и встать. Ноги дрожали, как у новорождённого жеребёнка, голова кружилась, перед глазами плыли чёрные, расплывчатые пятна. Её лицо было липким от запёкшейся крови, которая стягивала кожу, во рту стоял отвратительный металлический привкус. Она доплелась до стола, опираясь на него, чтобы не упасть, налила дрожащей рукой воды из графина в кружку и жадно, большими глотками выпила. Холодная, чистая вода показалась ей самым вкусным, самым прекрасным, что она когда-либо пробовала.

В голове, преодолевая боль и туман, пульсировала одна-единственная мысль, ясная и чёткая, как удар колокола: «Бежать». Он поверил, что это она. Что это она предала его, помогла беглецам. Он никогда не простит. Никогда не забудет. Сейчас, скорее всего, он ринулся за ними. Но он убьёт её, когда вернётся. А он вернётся, она знала это так же твёрдо, как знала, что солнце встаёт на востоке. Ей нужно уходить. Сейчас. Немедленно. Пока лагерь пуст, пока почти все уехали на эту чёртову погоню.

Она нашла свой рюкзак, валявшийся в углу. Дрожащими, непослушными пальцами покидала в него самое необходимое: флягу с водой, еды, пару сухарей и банку консервов, свой нож в потёртых ножнах, тёплый свитер. С трудом, превозмогая боль, натянула куртку, каждое движение отзывалось новой вспышкой боли в рёбрах, заставляя её шипеть сквозь стиснутые зубы.

Уже у двери она замерла. Рука, потянувшаяся к ручке, остановилась на полпути. Что-то не давало ей покоя. Какая-то незавершённость, какая-то мучительная, зудящая мысль, которую она не могла ухватить. Она так и не узнала его тайну. Тайну той комнаты, куда он уходил по ночам и возвращался сам не свой, с потухшим взглядом и запахом смерти на одежде. Тайну, которую он прятал за железной дверью в конце коридора.

«Я должна знать. Я имею право», — подумала она, и эта мысль придала ей сил. Не оглядываясь, словно в трансе, движимая какой-то мрачной, болезненной решимостью, она вышла в коридор и, прихрамывая, цепляясь за стены, направилась к лестнице. К запретной комнате.

Ключ, большой, с массивной бородкой, как она и помнила, висел на гвозде за старым, рассохшимся шкафом в самом конце тёмного коридора. Она видела, как он вешал его туда однажды, думая, что она спит. Тогда она не придала этому значения. Теперь пришло время.

Замок поддался с тяжёлым, протяжным скрежетом, который в мёртвой тишине пустого этажа прозвучал оглушительно громко. Она замерла, прислушиваясь. Тишина. Только ветер завывал где-то в щелях. Она открыла массивную, железную дверь.

В нос ударил запах. Сладковатый, тошнотворный, ни с чем не сравнимый запах тления, застарелой крови и смерти. Запах, который она уже научилась распознавать. Он был здесь концентрированный, густой, почти осязаемый.

Внутри было темно, хоть глаз выколи. Она достала из кармана маленький фонарик, который всегда носила с собой. Щёлкнула кнопкой. Узкий, дрожащий луч света выхватил из мрака убогую, жуткую обстановку: тяжёлую цепь, вбитую в бетонную стену, грязный, засаленный матрас на полу. И её.

В углу, прикованная цепью за ногу к стене, сидела женщина. Вернее, то, что когда-то было женщиной. Светлая, спутанная, свалявшаяся в колтуны грива волос, серая, изорванная, покрытая язвами кожа, пустые, бельмастые глаза, в которых не было ничего, кроме голода. Услышав звук, почуяв запах живого человека, она зашевелилась, заклацала зубами, отвратительный, влажный звук, и, перебирая скрюченными, обломанными пальцами по холодному бетонному полу, поползла к Ольге.

Ольга не отшатнулась. Не закричала. Она смотрела на это существо, и в её душе, истерзанной и опустошённой, не было ни страха, ни отвращения. Только холодная, всепоглощающая ясность. Словно пелена спала с глаз, и она наконец увидела всё в истинном свете. Это наверняка была его жена. Та, ради которой он всё это делал. Все эти убийства, вся эта жестокость, весь этот порядок, построенный на крови и страхе. Та, которую он держал здесь, в этом склепе, надеясь на чудо. На чудо от Беловой.

«Вот чего ты хотел, — прошептала Ольга, и её голос в мёртвой тишине комнаты прозвучал чужим, хриплым. — Не меня. Не власти. Не будущего. Ты хотел вернуть её. Этот гниющий труп. Ты всё делал ради этого призрака. А я была просто… заменой. Функцией».

Женщина была уже в полуметре. Её гнилые, почерневшие зубы клацали в предвкушении, с них срывалась вязкая, тёмная слюна. Ольга медленно, не чувствуя ни жалости, ни гнева, ни даже боли, подняла нож. Лезвие тускло блеснуло в свете фонарика.

— Ты не получишь его обратно, — тихо сказала она, глядя в пустые, бельмастые глаза. — Никогда. Он мой. Или был моим. А теперь ничей.

Она не почувствовала ничего, когда наносила удар. Только холодную, безжалостную решимость. Удар в висок был точным и быстрым, рука сама вспомнила, как это делается. Существо дёрнулось, захрипело, издало последний, булькающий звук и затихло, уткнувшись лицом в грязный пол. Тёмная, почти чёрная жидкость начала медленно растекаться по бетону. Ольга выдернула нож и тщательно, почти брезгливо вытерла лезвие о край засаленного матраса.

Она постояла ещё мгновение, глядя на мёртвое тело. На то, что осталось от великой любви Викинга. Затем развернулась и, прихрамывая, вышла из комнаты. Она закрыла за собой дверь и повесила замок на место. Она сделала то, что должна была. Теперь у неё не было ничего, что связывало бы её с этим местом. Ничего, кроме боли, ненависти и странной, горькой свободы.

Она вышла из подъезда. Холодный, предрассветный ветер ударил в лицо, принеся с собой запах дыма, снега и близкой зимы. Лагерь был пуст. Только редкие часовые на вышках, закутанные в тулупы, лениво перекликались, не замечая её. Она, держась в густой, спасительной тени, двинулась к пролому в стене, о котором знали немногие, узкой щели между двумя ржавыми контейнерами, замаскированной куском брезента. Она протиснулась наружу, в лес, в темноту, в неизвестность.

Свободная. Опустошённая. Израненная. И совершенно, абсолютно одна.

* * *

Викинг возвращался в лагерь медленно, на отставшей от основной группы машине. Старый, потрёпанный грузовик, за рулём которого сидел угрюмый, молчаливый Соколов, тащился по разбитой лесной колее, подпрыгивая на каждом ухабе. В кабине было холодно, пахло бензином и сыростью. За грязным, заиндевевшим окном проплывал чёрный, мёртвый лес, окрашенный серым, безрадостным рассветом. Но Викинг не замечал ничего вокруг. Он смотрел прямо перед собой, в одну точку, и в его душе клокотала адская смесь из ярости, унижения, горечи и ледяной, всепоглощающей пустоты.

Они ушли. Ушли все. Дмитрий, его люди, эти чёртовы подростки, новенькие — Диана с братом. Они обвели его вокруг пальца, сбежали из-под самого носа, а он, Викинг, который всегда всё знал и всё контролировал, не смог их остановить. Мало того, их пришлось отпустить, спасаясь от орды заражённых, словно стая шакалов, убегающая от льва. Унижение. Полное, безоговорочное унижение.

Он проиграл эту битву. Но не войну. Он найдёт их. Всех. Где бы они ни спрятались. Чего бы это ни стоило. Он вырежет их по одному, он заставит их молить о смерти, он… Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Ярость требовала выхода, но выхода не было. Только пустота.

Грузовик въехал в ворота лагеря. Здесь было тихо и пусто. Только редкие часовые на вышках, закутанные в тулупы, лениво провожали взглядом знакомую машину. Викинг выпрыгнул из кабины и, не говоря ни слова, не глядя по сторонам, широким, решительным шагом направился к своему подъезду. Ему нужно было побыть одному. Подумать. И ещё… поговорить с ней. С Леной. Рассказать ей о своей неудаче. Пожаловаться на этих неблагодарных тварей, которые не оценили его заботу. Она всегда слушала. Она всегда понимала. Даже теперь, когда от неё осталась только оболочка, движимая голодом.

Он поднялся на свой этаж. В коридоре было темно и холодно. Он толкнул дверь в свою комнату. Ольги не было. Кровать была пуста и холодна, вещи исчезли. «Сбежала, тварь», — подумал он с холодной, брезгливой злобой. Ну и чёрт с ней. Туда ей и дорога. Он даже не почувствовал боли. Только лёгкое, почти незаметное раздражение, словно от назойливой мухи.

Он вышел в коридор и направился к дальней двери. К её двери. Ему нужно было выговориться. Рассказать ей всё. Пожаловаться. Как раньше. Ключ висел на своём месте, за старым шкафом. Он снял его, вставил в замок, повернул. Замок поддался с тяжёлым, протяжным скрежетом. Он вошёл.

И замер на пороге.

В нос ударил знакомый запах. Сладковатый, тошнотворный, ни с чем не сравнимый запах тления и застарелой крови. Запах, который он знал лучше всего. Запах её смерти. Но сегодня он был другим. Более резким. В нём появилась новая, острая нотка. Нотка только что пролитой крови.

Он медленно, словно во сне, достал фонарик. Щёлкнул кнопкой. Узкий, дрожащий луч света выхватил из мрака убогую, знакомую до боли обстановку: цепь, вбитую в стену, грязный матрас на полу. И её.

Она лежала на полу, в луже своей, теперь уже окончательно мёртвой, чёрной, вязкой крови. Неподвижная. Бездыханная. Её пустые, с полопавшимися капиллярами, глаза были открыты и устремлены в потолок. В виске зияла глубокая, рваная рана, колотая, нанесённая с точностью и знанием дела. Вокруг раны запеклась чёрная кровь.

Викинг медленно опустился на колени рядом с ней. Его взгляд скользнул по комнате, по грязному полу. Оружия не было. Ни ножа, ни заточки, ничего. Убийца забрал его с собой.

Он перевёл взгляд на лицо жены. На её пустые, остекленевшие глаза. На её светлые, спутанные волосы, в которых запеклась кровь. И вдруг до него дошло. С холодной, ледяной ясностью, которая всегда была его проклятием и его силой. Это сделала она. Ольга.

Больше некому.

Никто в лагере, кроме неё, не осмелился бы. Никто, кроме неё, не знал о существовании этой комнаты. Никто, кроме неё, не посмел бы даже приблизиться к этой двери. А она посмела. Она была достаточно умна, чтобы выследить его. Достаточно хитра, чтобы найти ключ. Достаточно жестока, чтобы нанести удар. И достаточно хладнокровна, чтобы забрать оружие с собой.

Его жена. Его Лена. Его смысл. Его безумие. Его последняя, самая страшная тайна. Мертва. Окончательно. Бесповоротно. Убита той, кому он дал всё — кров, еду, защиту, власть, своё тело, часть своей силы. Той, которую он сам возвысил, сам сделал опасной. Сам вложил ей в руки нож.

Викинг стоял на коленях и смотрел на тело жены. Мир вокруг него начал терять краски, звуки, смысл. Стены комнаты поплыли, расплываясь в серые, бесформенные пятна. Гул ветра за окном превратился в монотонный, давящий на уши шум. Всё, ради чего он жил, боролся, убивал, лгал, предавал, строил этот лагерь, эту империю порядка в хаосе, всё было разрушено в один миг. Одним ударом ножа. Ножа, который он сам ей подарил.

Из его груди вырвался звук. Это был не крик. Не стон. Не рыдание. Это был вой. Протяжный, низкий, нечеловеческий вой раненого, смертельно раненного зверя, полный такой бездонной, вселенской боли и отчаяния, что, казалось, сам воздух задрожал, а стены комнаты пошли трещинами. Он рухнул лицом вниз, прямо в лужу её чёрной, липкой крови. Обхватил голову руками, вцепился пальцами в волосы и закричал, закричал так, как не кричал никогда в жизни. Его тело содрогалось в конвульсиях, он раскачивался из стороны в сторону, словно в каком-то жутком, погребальном танце.

Этот крик, этот вой разнёсся по всему лагерю. Его услышали часовые на вышках, и замерли, вглядываясь в темноту с тревогой и суеверным ужасом. Его услышали раненые в лазарете, и затихли, прислушиваясь к звуку, от которого кровь стыла в жилах. Его услышали все, кто остался в лагере. И каждый, кто его слышал, понимал без слов — это конец. Конец их лидеру. Конец их порядку. Конец всему. Зверь, который держал их в страхе и повиновении, был смертельно ранен — не пулей, не заражённым, а предательством той, кому он поверил. И никто не знал, что будет, когда он поднимется. И поднимется ли вообще.

* * *

Трейлер, натужно ревя изношенным мотором, уходил всё дальше на север, в глубь незнакомого, заснеженного леса. Каждый ухаб, каждая рытвина на замёрзшей колее отдавались дрожью в его старом, потрёпанном корпусе. Ветви голых, обледенелых деревьев царапали бока, словно костлявые пальцы, пытающиеся удержать, не пустить дальше. За грязными, заиндевевшими окнами проплывал бесконечный, чёрно-белый пейзаж, царство холода, тишины и смерти.

За рулём, вцепившись в баранку побелевшими от напряжения пальцами, сидел Никита. Его рыжие, давно не стриженные волосы прилипли к вспотевшему лбу. Он не отрывал взгляда от едва заметной колеи, петляющей между деревьями, и молчал. Лишь изредка бросал быстрые, тревожные взгляды в зеркало заднего вида, туда, где в полумраке жилого отсека угадывались фигуры его друзей. Рядом с ним на пассажирском сиденье, свернувшись клубком, лежал Марсель. Кот не спал. Его огромные жёлтые глаза были широко открыты, и он смотрел куда-то в темноту, словно видел то, что было скрыто от людских глаз.

Внутри жилого отсека было почти темно. Только слабый, серый свет нового дня проникал сквозь окна, рисуя на усталых, измученных лицах бледные, дрожащие блики. Воздух был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом бензина, пота, крови и страха. Но в этой тесноте и духоте было и что-то другое, горькое, выстраданное единение. Единение тех, кто прошёл через ад и выжил. Пока выжил.

Слышалось только прерывистое, тяжёлое дыхание раненых да монотонный гул мотора, который, казалось, отсчитывал последние секунды их жизней.

Аня металась между двумя ранеными. Её лицо, бледное и осунувшееся, было сосредоточенным, движения — чёткими, отработанными. Она была фельдшером, и сейчас, в этой критической ситуации, её профессиональные навыки оказались важнее, чем когда-либо. Елена помогала ей, подавала бинты, держала флакон со спиртом, придерживала голову Матвея, пока Аня обрабатывала его рану.

Дмитрий лежал без сознания на широкой скамье, застеленной старыми, пропахшими пылью одеялами. Его лицо, превратившееся в сплошной, чудовищный синяк, было серым, как пепел. Заплывший глаз полностью закрылся, из рассечённой брови сочилась сукровица, разбитые губы запеклись чёрной коркой. Дыхание было слабым, частым, едва уловимым, словно он с каждым вдохом уходил всё дальше и дальше от этого мира.

Аня склонилась над ним, проверяя пульс на шее. Её пальцы легли на холодную, липкую от пота кожу. Пульс был слабым, нитевидным, но он был. Она выпрямилась, поправила одеяло, укрывая его грудь, и тихо заговорила, не прекращая своих манипуляций:

— Ты слышишь меня, Дима? Пульс слабый, но он есть. Ты держишься. Ты молодец. Ребро у тебя сломано, это точно, возможно, не одно. Внутреннего кровотечения, кажется, нет, но я не уверена. Ты только держись, слышишь? Ты обещал мне. Ты нашёл меня. Ты пришёл. А теперь ты должен жить.

Он не отвечал. Его лицо оставалось неподвижным, серым, безжизненным. Только слабое, едва заметное трепетание жилки на шее говорило о том, что он ещё здесь. Ещё с ней.

С другой стороны от него, на полу, сжавшись в комочек, сидела Карина. Её лицо было бледным, заплаканным, глаза опухли и покраснели. Она смотрела на отца и не могла произнести ни слова. Только слёзы беззвучно катились по её щекам, оставляя на коже мокрые дорожки. Егор сидел рядом, обнимая её за плечи, и молчал. Он не знал, что сказать. Он просто был рядом, и этого было достаточно.

Аня на мгновение оторвалась от Дмитрия, перевела взгляд на Карину и мягко, но твёрдо сказала:

— Карина, слышишь меня? Он жив. Пульс есть. Он сильный, он справится. Ты мне веришь?

Карина подняла на неё полные слёз глаза и молча кивнула. Аня слабо улыбнулась ей и снова склонилась над Дмитрием, проверяя повязку на его голове.

Рядом с ними, на полу, на груде окровавленных, пропитанных алым одеял, лежал Матвей. Его лицо было бледным, почти прозрачным, на лбу выступила холодная испарина. Пуля застряла глубоко в груди, и каждый вдох давался ему с мучительным, булькающим хрипом. Елена, стоя на коленях рядом с ним, прижимала к ране самодельный тампон из разорванной простыни. Но алая, тёплая кровь продолжала сочиться сквозь её пальцы, растекалась по одеялу, капала на пол.

Аня опустилась на колени рядом с Матвеем, отстранила руки Елены и быстро, профессионально осмотрела рану. Её лицо стало ещё более сосредоточенным. Она подняла глаза на Елену и покачала головой.

— Пуля глубоко. Нужна операция, инструменты, антибиотики. У нас ничего этого нет. Я могу только перевязать и попытаться остановить кровь. Но… — она не договорила. Елена и так всё поняла.

— Делай что можешь, — прошептала Елена, и её голос дрожал. — Пожалуйста.

Аня кивнула и принялась за работу. Её руки двигались быстро и точно: она сменила пропитавшийся кровью тампон, наложила тугую повязку, стараясь зафиксировать рану. Матвей застонал от боли, и Аня, не прекращая своих манипуляций, заговорила с ним тихо, спокойно, отвлекая:

— Тихо, Матвей, тихо. Я знаю, что больно. Потерпи немного. Ты молодец, держишься. Рана серьёзная, но ты сильный. Ты справишься. Мы все справимся. Слышишь меня?

С другой стороны от Матвея, на корточках, сидел Денис. Его лицо, обычно живое и эмоциональное, сейчас было каменным. Он держал брата за руку и молча смотрел на его бледное, осунувшееся лицо. В его глазах стояла такая боль и такая решимость, что, казалось, он готов был отдать всё, что угодно, лишь бы Матвей выжил. Но он ничего не мог сделать. Только быть рядом. Только держать его руку.

Матвей приоткрыл глаза. Он переводил взгляд с Елены на Дениса, на склонившуюся над ним Аню, и в его глазах, затуманенных болью и слабостью, светилась такая глубокая, такая пронзительная любовь и благодарность, что у всех троих сердце разрывалось на части. Он пытался улыбнуться. Улыбка выходила жалкой, бледной, кривой, лишь уголки губ чуть приподнимались.

— Лена… Ден… Аня… — прошептал он, едва шевеля губами, и его голос был похож на шелест сухих листьев. — Простите меня… За всё. За то, что был слабым. За то, что не говорил вам… как сильно я вас всех люблю. Я должен был сказать раньше.

— Молчи! — резко оборвала его Елена, чувствуя, как горячие, жгучие слёзы душат её, застилают глаза, катятся по щекам и капают на его руку. — Не смей! Ты будешь жить! Мы будем жить! Ты слышишь меня, Матвей? Ты нам нужен! Ты мне нужен! Я не отпущу тебя! Слышишь? Не отпущу!

Аня, не прекращая перевязки, добавила:

— Елена права, Матвей. Ты нам нужен. Всем нам. Ты только держись. Не закрывай глаза. Смотри на меня. Разговаривай со мной. Расскажи мне что-нибудь. Что угодно.

Денис ничего не сказал. Он только крепче сжал руку брата, и его челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. Он не умел говорить красивых слов. Он умел только действовать. Но сейчас он был бессилен. И это бессилие убивало его.

Матвей закрыл глаза, словно собираясь с последними силами, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом снова открыл их и посмотрел на них долгим, полным любви, боли и какого-то странного, умиротворённого покоя взглядом.

— Я не боюсь… — сказал он совсем тихо, почти неслышно. — Я уже не боюсь. Только вы… живите. Живите, слышите? Все.

Он замолчал, и его лицо, искажённое болью, вдруг стало спокойным, почти умиротворённым. Словно он уже всё для себя решил и принял свою судьбу. Елена, рыдая, прижала его безвольную, холодеющую руку к своей мокрой от слёз щеке. Денис продолжал сидеть неподвижно, сжимая другую руку брата, и его взгляд был устремлён куда-то в пустоту. Аня закончила перевязку, вытерла руки о край одеяла и устало опустилась на пол рядом с ними. Она сделала всё, что могла. Остальное было не в её силах.

В дальнем углу трейлера, на узкой скамье, сидели Паша и Яна. Они прижимались друг к другу, их пальцы были переплетены. Яна тихо всхлипывала, уткнувшись лицом в плечо Паши. Паша обнимал её, гладил по волосам, и его лицо было бледным, но решительным. Он смотрел прямо перед собой, и в его глазах горел тот самый огонь, который появляется у людей, прошедших через самое страшное и выживших. Они были свободны. Они были вместе. И это было главное.

Напротив них, на другой скамье, сидели Диана и Роман. Диана смотрела в одну точку, обхватив себя руками. Её лицо было бледным, осунувшимся, в глазах застыла боль. Её дядя остался там, в бункере. Обращённый. Она не смогла его спасти. Роман сидел рядом, положив руку ей на плечо. Он молчал, но его присутствие было той единственной опорой, которая у неё осталась.

Сергей сидел у самой двери, сжимая в руках автомат. Его лицо было суровым, сосредоточенным. Он не расслаблялся ни на секунду, готовый в любой момент отразить новую угрозу. Он смотрел в окно на проплывающий мимо лес, и в его глазах читалась усталость, смешанная с упрямой решимостью.

Трейлер продолжал свой путь, пробиваясь сквозь заснеженный лес. Снаружи начинался новый день, окрашивая мир в холодные, сизые тона. Внутри было тихо, только дыхание раненых, всхлипы Елены, беззвучные слёзы Карины да монотонный, убаюкивающий гул мотора. Они ехали в никуда. Прочь от бункера, прочь от Викинга, прочь от прошлого. Навстречу новому дню. Который для кого-то из них мог стать последним. А для кого-то — первым днём новой жизни. Если, конечно, они до него доберутся.