Примечание: Читатель, без сомнения, заметит, что все лица, которым далее будет предоставлено слово, страдают одним и тем же странным недугом: они совершенно неспособны придерживаться сути дела. Причина тому — их принадлежность к так называемым интеллектуальным профессиям. Люди эти, как известно, отличаются от прочего человечества поразительным отсутствием способности к концентрации. Главным признаком любого «деятеля духа» — от поэта и метафизика с претензией на «вечные ценности» до ночного репортера и балаганного зазывалы — можно считать то, что они вечно перескакивают с пятого на десятое, громоздя одну подробность на другую. Однако как добросовестный хронист я счел своим долгом воспроизвести эту переписку в том полном объеме, в каком она велась на самом деле. Тем же, кто сочтет эти рассуждения, граничащие подчас с потоком сознания, столь же неуместными, как и я сам, рекомендуется пролистать их (равно как и «Предуведомление», написанное исключительно для косных тугодумов) как можно скорее, чтобы затем незамедлительно перейти к пище более грубой, но зато и более сытной — к описанию злоключений и странствий героя, представленных в последующих главах.
Господину Г. Дж. Уэллсу, Лондон
Вена, 3 февраля 1908 года
Глубокоуважаемый маэстро!
Восторженный почитатель, более того — страстный поглотитель всех Ваших сочинений, берет на себя смелость обратиться к Вам с подобострастной просьбой, которая, надеюсь, не слишком Вас обременит. В Вашем великолепном романе «Машина времени», вышедшем в свет уже довольно давно, Вы описали ученого, способного с помощью созданного им аппарата путешествовать в четвертом измерении, а именно — во времени. Сперва он устремляется вперед, в будущее, и те превратности судьбы, выпадающие на его долю, выписаны Вами с такой поэтической фантазией, что не могут не восхитить любого читателя. Он возвращается, повествует о пережитом, вскоре вновь садится в аппарат, чтобы отправиться в прошлое, — и на этом роман обрывается. Вы пишете: «Путешественник во времени исчез. И, как ныне известно каждому, он так и не вернулся. Нам остается лишь гадать об его участи. Вернется ли он когда-нибудь? Быть может, отправившись в прошлое, он угодил к кровожадным волосатым дикарям раннего каменного века, или в глубины мелового моря, или к чудовищным ящерам юрского периода. Быть может, — если вообще позволительно строить предположения, — он теперь прогуливается по коралловому рифу, населённому плезиозаврами, или по берегу уединённого солёного озера триасовой эпохи».
Примечание: Цитаты из «Машины времени» приведены не по имеющемуся в продаже немецкому изданию, а даны в новом переводе. Сама переписка также представлена в переводе, поскольку велась на английском языке. Дело в том, что мистер Уэллс совершенно не владеет немецким — пожалуй, это единственная черта, объединяющая его с переводчиком.
Однако с момента выхода романа в свет миновало уже несколько лет, в течение которых я часто и напряженно размышлял об этом путешествии в прошлое. На мой взгляд, здесь возможны лишь два варианта. Либо Ваш рассказ содержит крупицы правды: в таком случае можно было бы ожидать, что о столь необычном человеке за это время появились бы какие-нибудь известия. Либо же он — всего лишь плод Вашей гениальной фантазии — тогда почему Вы так долго медлите с продолжением повествования, которое ведь зависит только от Вашего волеизъявления? Всё говорит в пользу того, что именно второе предположение верно: об этом свидетельствует даже поведение самого Путешественника во времени, и еще в большей степени — поведение его окружения. Путешественник говорит однажды: «Если вы хотите знать всю правду… я и сам не слишком-то верю во всё это», а в другой раз: «Нет, я не вправе требовать, чтобы вы во всё это поверили. Считайте это ложью — или пророчеством. Представьте, что я видел этот сон в своей лаборатории. Словом, примите это как роман; но что вы об этом думаете?» И «издатель» мистер Бленк (судя по всему, самый рассудительный и серьёзный из присутствующих) вздыхает в ответ: «Как жаль, что вы не романист!» — а по дороге домой объявляет всё услышанное «забавной мистификацией». И некий журналист, «серьёзный, застенчивый человек с бородой, который весь вечер не раскрывал рта» (Вы, к сожалению, не раскрываете его имя, как и имя путешественника во времени), хранит многозначительное молчание. Но даже предположив, что Путешественник во времени существует (что, вопреки всему, всё же возможно) и что он действительно совершил путешествие (что представляется мне, однако, более чем маловероятным), — тогда на Вас тем более лежит обязанность в точности сообщить всё, что Вам удалось о нем разузнать, а если не удалось узнать ничего — то сообщить хотя бы об этом. Это, в самом деле, просто долг перед Вашими бесчисленными поклонниками, к числу коих прошу позволить причислить и себя.
Ваш покорнейший слуга
Эгон Фриделл
P. S. Пользуясь случаем, осмелюсь также просить Вас об автографе. Но, убедительно прошу, не об одном лишь росчерке пера, а о каком-нибудь изящном и достаточно пространном изречении, еще не появлявшемся в печати.
Господину Эгону Фриделлу, Вена
Лондон, 11 февраля 1908 г.
Милостивый государь!
Ваши надежды оказались тщетны: мистер Уэллс, по поручению которого я Вам пишу, чувствует себя весьма обеспокоенным Вашим запросом. Он считает его каким угодно, но только не «скромным». Существует ли что-либо более дерзкое (как особа женского пола, я не могу употребить более крепкое выражение), чем попытка под личиной восхищения выведать чужие тайны? И к тому же в столь бесцеремонной форме! Ибо столь же необдуманные, сколь и грубые выражения: «восхитительная фантазия», «гениальный вымысел» и тому подобное, коими Вам угодно разбрасываться в адрес мистера Уэллса, он может расценивать не иначе как грубые и возмутительные оскорбления. Даже если они не продиктованы злым умыслом (что я, в Ваших же интересах, готова предположить), они свидетельствуют о постыдном отсутствии понимания и во всяком случае способны глубоко унизить мистера Уэллса. В таких почитателях мистер Уэллс не нуждается! За кого Вы его, собственно, принимаете? Вы, очевидно, путаете его с политиком. Профессия последних как раз и состоит в том, чтобы выдумывать факты. И кто позволил Вам называть его научный протокол романом? Тут Вы путаете его со своей кухаркой: вот у неё-то есть фантазия — как у всех недисциплинированных умов. Мистер Дж. Б. Шоу, который так популярен у вас в Германии, имел печальную смелость назвать мистера Уэллса романтиком; но он не знает, что сам является безнадёжным фантазёром и распространителем лжи, контрабандой протащившим в нашу литературу новую идеологию под обманчивой оберткой «реализма». Или, быть может, он это даже и знает: это говорило бы в пользу его интеллекта, но также и в пользу его особой опасности! Но как бы то ни было: мистер Уэллс велел Вам передать, чтобы всех этих поэтов чёрт побрал! Поэзия — это забава для детей и дикарей, да и самих детей разумное воспитание должно оберегать от такого яда. Поэзия приучает к неточности, к лености мысли, к безнравственности. Тот, кто систематически привыкает не держаться вехи истины и даже видит доблесть в том, чтобы как можно более дерзко через нее перепрыгнуть, очень скоро утратит добросовестность и во всех прочих делах. «Кто лжёт, тот крадёт» — гласит общеизвестная пословица; и действительно, мы видим, что все поэты крадут. Ваши классики обокрали нашего Шекспира, а он сам был королём воров. Но даже если поэты порой записывают свои собственные мысли — это всё равно очень дешёвое занятие. Ибо что-либо выдумать в сотню раз легче, чем что-либо открыть, а расцветить фантазией — в сто раз удобнее, чем проверить. Поэтому мистер Уэллс разделяет мнение Платона, желавшего запретить чтение Гомера, и нашего великого философа мистера Юма, сказавшего: все книги, не содержащие сведений об экспериментах, числах, мерах и весах, надлежит предать огню! Мистер Уэллс находит сухие, но основательные отчёты о раскопках Шлимана несравненно более захватывающими, чем темпераментные, но бестолковые россказни «Илиады», а таблицу логарифмов — значительно более оригинальной, чем всю «Божественную комедию».
Из всего вышесказанного даже Вы способны сделать вывод: какая из двух предполагаемых Вами «возможностей» единственно заслуживает внимания. Ведь последняя (будто речь идет о вымысле) таковой вовсе не является; ведь научный хронист, занимающийся выдумками, попросту невозможно. Возможно, у вас, на континенте, и бывают такие невозможные люди; у нас — нет. Доводы, коими Вы подкрепляете своё предположение, свидетельствуют (выражусь мягко) о полнейшей Вашей неосведомлённости. Сомнительные высказывания Путешественника во времени, разумеется, целиком ироничны, причём это ирония такого рода, которую должна понять любая мало-мальски смышлёная лошадь! Что касается мистера Бленка, то он описан со всей очевидностью не как «самый рассудительный и серьёзный», а как самый ограниченный и поверхностный из всего круга присутствующих, о чём уже говорит одна его профессия: неужели Вы не подумали о том, что он — издатель газеты, да к тому же крупной? Но Вы, видимо, читаете не делая «конклюзий»[1] (снова выражаюсь по-женски мягко). А Ваш третий главный свидетель, журналист мистер Энтони Трэнзик, действительно молчит весь вечер, но не «многозначительно», а по причине чистейшей глупости!
Однако и другая выдвинутая Вами возможность в том виде, в каком Вы ее преподносите, отнюдь не верна. Ибо отчёт о путешествии во времени содержит не «крупицу правды», а всю правду и ни крупицы вымысла. Каких же странных представлений о писательской порядочности Вы, должно быть, придерживаетесь! Вы и впрямь считаете возможным, что такой безупречный автор, как мистер Уэллс, мог иметь дерзость что-либо прибавить или убавить в докладе о научном эксперименте величайшей важности? Неужели, по-Вашему, такой гениальный учёный, как мистер… (здесь в оригинале английской рукописи было что-то тщательно зачёркнуто) предпринимал свои опасные опыты только для того, чтобы доставить мистеру Уэллсу материал для некоторых фельетонных шалостей? Весьма любезно с Вашей стороны, что Вы с некоторым колебанием допускаете возможность существования Путешественника во времени; разумеется, он существует. Но Ваше поведение в любом случае непростительно. Ибо либо Вы сомневаетесь в его существовании: тогда как этот скептицизм — континентальная невоспитанность, которую надлежит отвергнуть со всем подобающим негодованием; либо Вы верите в его существование: тогда Ваш запрос — столь же неуместная бестактность, ибо только в том случае, если бы речь шла о порождении фантазии, Вы имели бы право требовать сведений о его жизненных перипетиях. И наконец, в-третьих, это самонадеянность — пытаться поучать мистера Уэллса относительно его обязанностей. Как раз потому, что он очень хорошо знает свой долг по отношению к Путешественнику во времени и к его репутации, он отказывается давать какие-либо сведения. По суровости сего отказа Вы можете судить о степени неделикатности Вашего запроса.
Искренне Ваша
Дороти Гамильтон
Секретарь
P. S. Вашу просьбу об автографе мистер Уэллс также вынужден отклонить. Поскольку он по профессии писатель, то занимается писанием тоже только профессионально и не чувствует себя обязанным поставлять частным лицам письменные работы. Он находит Ваше требование не менее странным, чем если бы Вы потребовали от бухгалтера, чья профессия — считать, чтобы он ради Вашего частного удовольствия сложил столбик цифр, да ещё и как можно более длинный. Или Вы, будучи актёром, наверняка очень удивились бы, если бы какой-нибудь Ваш «почитатель» потребовал, чтобы Вы выучили роль исключительно для него одного.
Господину Энтони Трэнзику, Лондон
Вена, 19 февраля 1908 г.
Многоуважаемый сударь!
Прилагаемые копии двух писем введут Вас в курс моей переписки с мистером Уэллсом. Этой корреспонденции я обязан и знанием Вашего имени, которое в романе — или, вернее, в отчёте о Машине времени — не упоминается (умышленно или по недосмотру, судить не берусь). В том, что мое письмо, несмотря на отсутствие точного адреса, дойдет до Вас без существенных задержек, я нисколько не сомневаюсь: лондонская почта столь находчива, что сумела доставить депешу даже адресату без имени, а именно — Путешественнику во времени; впрочем, можно сказать и так: не сумела доставить. А именно: сразу же после получения письма мисс Гамильтон я отправил телеграмму на имя «Time Traveller London» и получил её обратно с пометкой «gone on a journey» [отбыл в путешествие]. Что путешественник находится в путешествии — в этом нет ничего удивительного; только вот какое это путешествие — это я желал бы знать превыше всего. Всё ещё находится в том самом путешествии во времени? Или отправился в новое? Или же это самая обыкновенная поездка, в какие пускаются и прочие смертные? Но на такие детальные вопросы почта, к сожалению, ответов не даёт. Как бы то ни было, отныне неопровержимо доказано, что Путешественник во времени существует. Этим я вовсе не хочу сказать, будто я питал хоть малейшее сомнение в сведениях, переданных мне от имени мистера Уэллса. Я всегда считал мистера Уэллса человеком особо безупречного образа мыслей и теперь считаю тем более. Однако о его таланте после откровений его секретарши я стал много менее высокого мнения. Если он представил всего лишь отчёт, то от его писательских заслуг не остается ничего, кроме им же самим — или его помощницей — признанной бесцветности и бесформенности. Кругозор человечества этим отчетом, безусловно, расширяется, но сие есть заслуга не автора, а Путешественника во времени. Мистер Уэллс не имеет никаких оснований так свысока относиться к Бернарду Шоу. Ибо даже если допустить, что последний протащил в литературу некую «идеологию», за ним всё же остается слава создателя блестящего «амбалажа»[2]. Даже совершенно бесполезное лекарство в изысканной шоколадной оболочке или великолепно оформленная хлопушка, в которой ничего нет, кроме воздуха, всё ещё обладают известной прелестью: назовите это, в конце концов, шиком. Так и то, что мистер Уэллс именует «идеологией Шоу», также таит в себе сокровищницу истин, только истин не физических, а моральных.
Мистер Уэллс крайне несправедлив, принимая мое ошибочное предположение о том, что он поэт, за тяжкое оскорбление. Для оскорбления необходим умысел, коего здесь явно не было. К тому же в наших краях это вовсе не считается бесчестием.
Видите ли, философия «прагматизма», основанная американцем Уильямом Джеймсом[3], придерживается мнения, что вся наша картина мира — лишь соглашение, утвердившееся в силу своей полезности, некая «практическая фикция»; а великий французский математик Анри Пуанкаре в своей книге «La valeur de la science» [ «Ценность науки»] говорит, что даже система математики есть всего лишь соглашение, она не истинна и не ложна, она удобна; мы приняли евклидову геометрию не потому, что она правильнее, а потому, что она для нас важнее, чем неевклидова. И если даже линии, плоскости и кубы суть фикции, то мистеру Уэллсу не стоило бы чувствовать свою научную честь столь задетой из-за того, что я приписал несколько фикций и ему. Когда мистер Уэллс утверждает, будто я, наделяя его фантазией, перепутал его с кухаркой, он заблуждается: у кухарки фантазия кухарки, а у него — фантазия Уэллса (или была бы таковой, если бы он выдумал свой отчет). Зато его секретаршу очень легко можно принять за кухарку, коль скоро она позволяет себе такой тон по отношению к корреспонденту, чья единственная вина — чрезмерный интерес к сочинениям мистера Уэллса. Мне не хотелось бы знать, какие выражения она употребляет, когда не выражается так «мягко», как она постоянно заверяет.
Это подводит меня к цели моего письма. Послание мисс Гамильтон кажется мне подозрительным во многих отношениях. Если бы я получил письмо, о котором думал бы так же, как мистер Уэллс о моём, я бы либо вообще не ответил, либо ответил несколькими холодными строчками. Этот же ответ весьма пространен — существенно длиннее моего, — из чего я заключаю, что у мистера Уэллса по какой-то причине нечиста совесть. На это он и сам намекает в конце, говоря, что его долг перед научной репутацией Путешественника во времени — отказывать в каких-либо сведениях. К тому же выводу приводит и вызывающе раздраженный тон письма, нисколько не мотивированный моим посланием. В этой истории, несомненно, есть какой-то подвох, и мне бы очень хотелось докопаться до сути.
Итак: Путешественник во времени существует, ибо он известен почтовому ведомству. И в то же время он как бы не существует, ибо неведомо, где он и жив ли он вообще. Ибо «gone on a journey» в его случае вполне может означать и путешествие в вечность, или, что то же самое, путешествие в миры, отделённые от нас непреодолимыми безднами времени. Но что он до сих пор находится в путешествии, которое предпринял в 1905 году, и за это время ни разу не возвращался, — этому я не верю, и вот по какой причине: в таком случае мистеру Уэллсу достаточно было бы просто сказать: «Ничего нового не произошло, Путешественник во времени по-прежнему числится пропавшим без вести». Повода отказывать в сведениях не было бы. С другой стороны, предлагаю Вашему вниманию следующую проблему, над которой я часто размышлял: как вообще мыслимо, чтобы Путешественник во времени вернулся спустя годы? Он ведь может вернуться либо в сей же миг, либо не вернуться вовсе. Ибо, даже если бы он провел полстолетия в прошлом или будущем, он всё равно имел бы возможность с помощью своей машины прибыть в ту самую временную точку, из которой отправился. Для нас он, таким образом, отсутствовал бы либо нисколько, либо лишь то ничтожное время, которое потребовалось его молниеносному аппарату для преодоления соответствующих отрезков пути. Как видите, дело это весьма запутанное. Можно даже сказать — загадочное. Но столь же загадочно и поведение мистера Уэллса.
К нему я уже не могу обратиться, да это и было бы, наверное, бесполезно. Итак, остаются только другие друзья Путешественника во времени. Самым очевидным был бы мистер Бленк, «издатель». Но я решил остановиться на Вас, и именно потому, что Вы весь вечер не раскрывали рта. Как показывает опыт, такие люди в очень словоохотливы в письмах. К тому же Вы журналист: а если журналист что-то знает, он не в силах удержать это при себе. Посему, если Вам что-либо известно, я убедительно прошу Вас сообщить об этом мне. Прочие же мои замечания Вы вольны считать «континентальными предрассудками».
С глубоким почтением
Эгон Фриделл
Господину Эгону Фриделлу, Вена
Лондон, 20 марта 1908 г.
Милостивый государь!
Ваше письмо я прочёл с большим вниманием: оно и впрямь полно предрассудков. Похоже, у Вас весьма странные представления, особенно в том, что касается писательской любви к истине. И те чудовищные примеры, коими Вы пытаетесь оправдать допустимость лжи, кажутся мне выбранными не слишком удачно. Гомера уже его собственные соотечественники, древние греки, не принимали всерьёз, и не только Платон, но уже Гераклит, называвший его вредителем и пустомелей, и Пифагор, учивший, что в преисподней Гомер должен нести кару за те легкомысленные басни, что он распространял. Основательнее же всех разделался с ним философ Ксенофан, сказав, что если бы автор «Илиады» явился на свет быком, то и олимпийцев он изобразил бы быками; однако в немецких школах эти вещи, вероятно, скрывают из «идеализма». Что в самой Машине есть нечто фантастическое, я не стану отрицать, но именно это, смею сказать, и доказывает её реальность. Ибо действительность куда фантастичнее и богаче выдумкой, чем все мудрствования и потуги поэтов. Им, например, никогда не удавалось измыслить сказочное животное, что было бы одновременно и оригинальным, и убедительным; но в природе мы то и дело натыкаемся на образцы — как доисторические, так и ныне живущие — существ самого фантастического свойства, коих она создала без малейшего труда: рыбы-телескопы, коловратки, морские звезды, тюлени, крыланы, птерозавры, ужасные ящеры! В одном единственном маленьком цветке печёночницы заключено больше замысла и формообразующей силы, чем во всех художнических умах мира. Даже дракон — не наше собственное изобретение, а всего лишь реминисценция из эпохи летающих рептилий.
Я долго колебался, стоит ли отвечать на Ваше письмо, но в конце концов сказал себе, что Ваш живой интерес дает Вам право узнать всю правду. При этом я позволю себе заметить, что ценю любопытство не столь высоко, как Вы. Один из типичнейших примеров всемирной истории, например, нескромность Колумба, который так долго разведывал что-то в Атлантическом океане, пока не открыл Америку, обошёлся нам дорого. «Христианская наука», негритянский вопрос, никотиновое отравление, сифилис, экономика трестов — вот главные деликатесы, коими одарил нас сей континент, не считая самого американизма. Sapienti sat [Умному достаточно]. И картофель я не ем.
Но, если быть честным, не вышеуказанная причина стала для меня решающей. Главным мотивом послужила забота о моем друге, Путешественнике во времени. Я нахожу тактику мистера Уэллса в корне ошибочной. Чрезмерная резкость его отказа в самом деле способна пробудить подозрения. Ему, по крайней мере, не следовало пользоваться для этого услугами мисс Гамильтон, ибо, по мнению всех, кто её знает, эта рыжая особа — нахалка и «синий чулок» в придачу. Она воспользовалась случаем, чтобы вывалить кучу своих полузнаний, и решительно не угадала с тоном. Выпад против мистера Шоу был совершенно излишен: что он может поделать, если экономические обстоятельства принуждают его писать мелодрамы (вспомните Шекспира)? В таких обстоятельствах Вы совершенно правы, истолковывая молчание мистера Уэллса как скрытое признание некой вины Путешественника во времени. И дабы доказать, что Вы неправы, я открою Вам всё.
Ибо ни о какой вине здесь не может быть и речи. Скорее о неудаче. Или о рассеянности. В конце концов, нельзя же предусмотреть всё, надеюсь, Вы это понимаете. То есть: пока Вы ещё ничего не понимаете. Но дело было в сущности очень простым — настолько простым, насколько простой может быть правда.
Прилагаемый отчет имеет то преимущество, что почти целиком состоит из записей, сделанных по горячим следам каждого события. Это гарантирует почти совершенную степень как точности, так и полноты изложения. Там, где говорит Путешественник во времени, я старался передать его слова как можно ближе к тексту, и это мне в значительной мере удалось, так как я обладаю отменной памятью, а кроме того, как интервьюер, обучен многолетней тренировкой воспроизводить устную речь. Впрочем, у меня, естественно, нет ни таланта, ни честолюбия быть рассказчиком, но и Путешественник во времени, как Вы заметите, тоже неважный рассказчик: выдающиеся естествоиспытатели редко бывают таковыми. Ньютон, правда, как известно, написал объёмные богословские сочинения; но то мастерство повествования, что было явлено в них, вряд ли принесло бы ему мировую славу. Мне известны только два естествоиспытателя мирового уровня, бывших одновременно великими описателями: француз Бюффон и немецкий профессор Гельмгольц. Но и эти два исключения объяснимы: областью Бюффона было описательное естествознание, которое справедливо именуется естественной историей, и потому, если ею хотят овладеть по-настоящему, требует дара великолепного рассказчика; что же касается господина Гельмгольца, то его главной стезей была теория: ему, правда, мы обязаны несколькими восхитительными изобретениями, например, офтальмоскопом, но по главному своему призванию он был физиком-теоретиком, я бы даже сказал: — философом. Философ — описывает, исследователь же, тем более практик, констатирует. Но Путешественник во времени настолько чистый практик, что он исключительно практик: его интересует лишь применение, но никогда теория. И в естественной истории он разбирается примерно настолько, что я не уверен, сможет ли он отличить липу от дуба и относит ли он волков к роду собак или кошек.
Поскольку по скверному английскому языку обоих Ваших писем я должен заключить, что Вы не слишком владеете сею речью, я попросил перевести отчет свою супругу Лауру, урожденную Мюллер, которая сама является немкой. Разумеется, я исхожу из того, что Вы сохраните эти сведения в строжайшей тайне, так как они содержат отчасти компрометирующие материалы, и не станете показывать их посторонним или, Боже упаси, предавать гласности. Надеюсь, у Вас сложится впечатление, что я вовсе не дурак, коим мистеру Уэллсу угодно меня считать. Весь вечер я молчал вовсе не «по глупости» и не «многозначительно», а потому, что меня ни о чем не спрашивали. Мы, англичане, говорим лишь тогда, когда нас спрашивают. Вы спросили — вот ответ.
Энтони Трэнзик