Минуло пятнадцать месяцев, в течение которых нептунианские дела оставались загадкой для всего мира. В адрес Корригана и Далтона порой отпускались шутки, хотя я сомневаюсь, что кто-то из серьезных людей действительно подвергал сомнению их отчет о путешествии. С другой стороны, находились и те, кто насмехался — и над описаниями полета, и над нептунианскими посланиями, которые продолжали прибывать с завидной регулярностью через сравнительно равные промежутки от трех до шести месяцев, но так и не проливали света на тайну.

Патрик Корриган и его ассистент, казалось, жили лишь ради тех мгновений, когда, заправив стальную ленту, они могли сидеть в своей лаборатории и внимать словам Эльзара. Они искренне привязались к ученому из иного мира. Его жизнерадостный, склонный к философствованию характер словно проступал из пустоты космического пространства, побуждая их найти его, где бы он ни находился.

Однажды в лаборатории, после расшифровки особенно воодушевляющего послания, Сильвестр Кувамото начал было что-то говорить Корригану, но передумал, откашлялся, чтобы скрыть смущение, и замолк.

— В чём дело? — мягко спросил Корриган. — Говорите смело. Меня можно не стесняться.

— Ничего особенного, — замялся юноша. — Просто… я не могу до конца объяснить, что я чувствую к Эльзару. Это что-то вроде… ну, может, это прозвучит глупо, но словно говоришь с Богом. Мы не можем его видеть, не можем обнаружить, и всё же знаем, что он существует и что он добр. Вы… э-э… понимаете, о чем я?

— Вполне, — ответил Корриган. — Если говорить откровенно, меня самого не раз посещало похожее чувство, хотя я никогда не пытался выразить его словами. Личность Эльзара, она… как бы сказать… всепроникающая. Мы ощущаем её воздействие через миллионы миль космического пространства! Жаль, что мы не знаем, как он выглядит. Я почему-то всё время представляю его старцем с окладистой бородой и добрым лицом. Мы, люди, придаем большое значение зрению, не так ли? Пока мы не видим объект, нам кажется, что мы почти ничего о нем не знаем. И всё же я рискну предположить, что со временем у нас разовьются и другие чувства, помимо пяти основных, с помощью которых мы будем познавать окружающий мир.

— Возможно, — задумчиво отозвался Кувамото. — Но лично я не готов ждать, пока разовьются новые чувства. Я собираюсь использовать те пять, что у меня есть, и я хочу увидеть Эльзара!

Корриган лишь вздохнул.

После того как Корриган ушёл, Кувамото погрузился в глубокие размышления.

«Человеческий разум превосходит все пять органов чувств. В наше время разум важнее инстинктов и эмоций, уже сыгравших свою роль в прошлом».

Странная мысль, смутная и незавершенная, крутилась где-то на задворках его сознания, тщетно пытаясь оформиться. У этой нептунианской загадки было объяснение, и он почти нашел его, но оно вдруг ускользнуло от него. Было что-то в словах Далтона, что должно было послужить ключом. Неделями Кувамото пребывал в мрачном и рассеянном настроении. Он дотошно изучал отчеты о венерианской и нептунианской экспедициях, раз за разом беседуя с Далтоном и Корриганом.

Вскоре он повеселел, а его карманы наполнились исписанными листками бумаги. Ранним утром он, запыхавшись, вбежал в лабораторию Корригана. Невероятным усилием воли он заставил себя сесть и успокоиться.

— Выключите его! — сказал он, указывая на прибор, над которым работал Корриган, тщетно пытаясь разгадать загадку Нептуна. — Этим путем вы никогда не найдете ответ.

— Вы догадались! — воскликнул Корриган, бросая инструменты. — Говорите!

Кувамото торжественно заговорил:

— Ровно 500 лет назад Леверье открыл Нептун — не с помощью материальных инструментов, не с помощью своих пяти чувств, а с помощью абстрактных рассуждений. Он настолько точно предсказал положение Нептуна, исходя из возмущений орбиты Урана, что Галле в Берлине смог навести на это место свой телескоп и увидеть планету. Точно так же с помощью абстрактных рассуждений были открыты обитатели Нептуна. И я могу сказать вам, как создать прибор, позволяющий их увидеть

Корриган застыл, не сводя с него глаз.

— Процессы на Нептуне протекают медленно? — спросил Кувамото.

Корриган кивнул.

— И вы не смогли увидеть местных жителей?

Корриган покачал головой.

— Ни животных, ни растений? Никакой жизни?

Корриган не ответил.

— Ледяные горы. Водородный снег. Низкая температура. Низкое давление. И всё же там есть жизнь. Жизнь, которую вы не могли увидеть. Неужели вы до сих пор не поняли?

Корриган терпеливо ждал. Кувамото продолжил:

— Там, в этой разреженной атмосфере, настолько разреженной, что её едва можно обнаружить с помощью самых точных приборов, не может существовать жизнь в том виде, в каком мы её знаем. Это должна быть другая форма жизни. Живые существа там имеют газообразные тела! Понимаете? Состоящие из клеток, с ядрами, хромосомами и всем прочим. Но клетки эти — гигантские, и состоят они из газов, а не из коллоидов.

Корриган вскочил на ноги. Его лицо побледнело от внезапного нахлынувшего возбуждения.

— Боже мой! Вы правы!

Он с силой грохнул кулаком по столу, так что несколько колб опрокинулись и разбились. Он даже не заметил, что их содержимое растеклось по столу и закапало вниз.

— Живые существа, — продолжал Кувамото, — разумные существа, растения, животные — все они состоят из газовых клеток. Огромные клетки с медленными химическими процессами, протекающими так же, как в клетках нашего тела. Только там, в этом холоде, обмен веществ происходит медленно.

Какое-то время они сидели и молча смотрели друг на друга.

— Но это всё равно жизнь! — воскликнул Кувамото. — Просто иная, не такая, как наша. Вот и всё.

Корриган задумался.

— Эта гипотеза объясняет все данные, полученные на сегодняшний день. Теперь проверим её экспериментально. А это означает — еще один полет к Нептуну!

Он звучно хлопнул себя по колену.

— Прибор для наблюдения за газообразной жизнью на Нептуне будет устроен довольно просто. Что-то вроде флюороскопа, используемого врачами при рентгеновском обследовании. И аппарат для накопления и записи визуальных образов: мы сможем делать по одному кинокадру в минуту, а затем воспроизводить их с нормальной скоростью — шестнадцать кадров в секунду.

Корриган, взяв карандаш, начал записывать в блокноте какие-то вычисления, а Кувамото продолжал:

— Небольшие эксперименты прямо здесь, в лаборатории, позволят нам предварительно определить, какие именно электромагнитные колебания отражаются от поверхностей газовых масс. Слишком короткая волна пройдет насквозь, проскочив между молекулами, тогда как слишком длинная — прошьет насквозь и молекулы, и всё остальное. Когда мы найдем приблизительно верную длину, мы соберем наши фотоэлектрические приемные колбы и возьмем их с собой, чтобы произвести окончательную настройку уже на месте. Для вывода изображения подойдет обычный телевизионный экран. Сами видите: находим длину волны, отражаемую газовыми поверхностями, конструируем чувствительный к ней фотоэлемент и проецируем полученные с него образы на обычный телевизионный экран.

Той ночью Корриган беспокойно ворочался во сне.

— Газовые клетки. Ну конечно! — услышала жена бормотание мужа.